IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

> Креативы, всякие истории, не относящиеся к теме "юмор"
DimTT
сообщение 3.11.2006, 14:27
Сообщение #1


Главный инженер
*****

Группа: Модераторы
Сообщений: 3 188
0 0 Регистрация: 21.8.2006
Пользователь №: 40
Спасибо сказали: раз(а)



решил создать отдельную тему. кое что из юмора перенсу сюда.
флейм не приветствуется. Коменты со временем удаляю, дабы не захламлять тему.

очень печально... взял с воффки.
Дворники мерзко скребли только размазывая осеннюю грязь по стеклу. На душе грязно и мерзко . Завтра День рожденья! Осень. Все идет не так как хотелось бы.
Читать дальше...

В кармане завибрировал телефон. Отвечаю слышу голос давнего друга Сереги :
- Леха тут такое дело, короче ты только не сильно паникуй но я только что Ленку видел с Димоном (наш общий дружбан) в ювелирке. Рады чему то.
*цензура* .
Останавливаюсь, звоню Ленке :
- Ты где ?
Наивный голос :
- Дома!
Вот ведь все таки *цензура*. Разворачиваюсь. Подъезжаю к дому. Домофон. Лифт. Дверь .
Звать кого то бесполезно, дома никого. Ладно, *цензура*. Еду на работу.

Настал вечер. Слякоть, грязь. С неба сыпется, какая то ледяная крошка с дождем. Погано.
Достал телефон :
- Лен, привет. Я щас заеду за тобой шашлыков поедим где нибудь ?
- Давай, жду!
Садится в машину вроде милая и своя, но не та . какая то тайна в голосе. Едем за город в шашлычку, не поворачивая головы спрашиваю :
- Что нового, Димку не видела ?
- Нет, а где мне его видеть я весь день дома пробыла.
*цензура*, левой рукой достаю из под седенья газовый ключ. Не ловко замахиваюсь, кровь брызнула на стекло. Главное чтоб за город выбратся, чтоб гаишников не было. Все табличка с названием города , лес сворачиваю с дороги. Еще дышит, но без сознания. Открываю ее дверь, сталкиваю на землю и еще два раза бью по голове. Не громко всхлипнула и затихла, не дышит. В голове промелькнула какая то дикая мысль, а не трахнуть ли ее в последний раз, ее любимую, милую самую родную и нежную, прямо здесь, мертвую… *цензура* конечно нет, сажусь в машину достаю телефон.
- Але Димон привет, че делаешь ?
- Дарова, дома сижу.
- Ну давай я щас подъеду , а то с Ленкой поругались. Думаю что коньяк нам не повредит !?
- Давай буду ждать.
Подъехал к нему, захожу, встречает вроде такой давно знакомый, проверенный в таких разных ситуациях.
- Привет, Леха!
- Привет! *цензура* ,опять с Ленкой поругался… *цензура*ло – говорю с усмешкой.
- Да уж она у тебя истеричка слегка. Да все они такие . Поэтому и не женюсь!
Сука, не женится он, достаю из кармана бутылку с коньяком, удар, Дима лежит, но бутылка не разбилась. Беру за ноги и тащу в ванну, Хотел утопить, но передумал и несколько раз со всей силы ударил о край унитаза, кровь, видимо сломал кость, глаз потек левый. Не женится *цензура* он, все не дышит. Еду домой, внутри пустота.
Тишина, темно, включаю свет в прихожей, иду на кухню, стол накрыт. Около шампанского подарочный пакет, открываю, лежат золотые часы и открытка:
«С днем Рождения Леша. От Димы и Лены.»
допил коньяк. Плачу. Набираю Серегу.
- Леха, с днем рожденья, друган!
- *цензура* Серега, нет больше дней рожденья.


Сообщение отредактировал DimTT - 27.3.2007, 10:34
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
8 страниц V < 1 2 3 4 > »   Все 
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
Ответов(20 - 39)
DimTT
сообщение 29.3.2007, 10:54
Сообщение #21


Главный инженер
*****

Группа: Модераторы
Сообщений: 3 188
0 0 Регистрация: 21.8.2006
Пользователь №: 40
Спасибо сказали: раз(а)



Мы едем,едем,едем...
Читать дальше...

Задолго до того как мне предстоит совершить поездку в поезде, я начинаю предчувствовать, сука, приключения! Не то, чтобы я их не любил, но обычно предпочитаю их искать себе на пятую точку сам, без посторонней помощи.
Если мне не изменяет память, еще не было ни одного раза, чтобы я забрался в поезд, показал билет проводнику, и потом не получил полную порцию приключений со всеми вытекающими отсюда последствиями. Особенно меня радуют в этом плане старички. Более жгущих существ природа не придумала! Все падонки отдыхают, нервно жуя листки со своими отстойными креативами на албанском!

Неблизкий путь из Санкт-Петербурга через Москву и до самого Владивостока, обещал мне нескучное времяпрепровождение, однако на всякий случай я запасся журналами и книгами. На всякий случай. Они мне не понадобились…
Войдя в свое купе, я обнаружил там плотненького, кругленького, седого мужика с капитанской бородой и красной мордой. Еще крепкого, судя по тому, как ловко он швырял наверх свои баулы, и потом не менее ловко ловил их, когда они вываливались обратно.
- Здоров, сосед, эт самое так! – сказал мужик, одной рукой приветственно помахивая в воздухе, а второй ловя баул, - Ну? За знакомство?
- Здрасти, - поздоровался я и внутренне ужаснулся, предчувствия не обманули, - А я, знаете, не пью.
- То есть как? Эт самое так! – растерялся мужик и уронил баул. – Так не пойдет! Эт самое так! И даже самогончику домашнего??
- И даже самогончику, - ответил я. Это потом я узнал, что для того, чтобы склонить любую женщину к постели, надо сказать ей, что ты холоден к женскому полу от рождения, а чтобы на халяву нажраться, надо сказать, что не пьешь…
- Спортсмен что ли, эт самое так? – подозрительно поинтересовался мужик.
- Ну, вроде того, - сознался я.
- А я капитан рыболовецкого траулера! Еду до Владивостока, эт самое так! Знакомство надо обмыть! – обрадовал меня сосед. После этого он уже не затыкался ни на секунду, если не считать кратковременного сна и молниеносных перемещений до сортира и обратно. Я мог молчать, мог есть, слушать музыку или курить. Я мог читать, или трепаться по телефону, мог делать скучающий вид и смотреть в окно, или дремать… Капитана рыболовецкого траулера такие мелочи совершенно не волновали! За шесть дней поездки я в совершенстве узнал, как надо тралить рыбу (причем выражение «на пальцах» обрело для меня новое значение) и что делать во время шторма. И как надо пить, если качка сильная. Еще я много чего узнал, но вспомнить смогу, наверное, только под гипнозом, потому что «эт самое так» произносимое вместо привычного «*цензура*» засорило мне мозги настолько, что я сам начал так говорить.
Все это время я упорно отказывался пить, чем вводил капитана в ступор. Он изумленно распахивал глаза, крякал в бороду и задумчиво наливал стакан домашнего самогона из громадной бутыли. Так же задумчиво и со смаком выпивал его, закусывая домашним салом. Потом снова спрашивал:
- Эт самое так… Ну чаво? Ёбнем?
- Неа, - привычно отмахивался я, и процедура ступора повторялась.

На второй день к нам, на две свободные полки, подселили двух офицеров. Старшего лейтенанта и майора. Ехать им было всего часа три, так что сильно устраиваться они не стали. Поздоровались, сели так скромненько у дверей, газетки достали. Начали было читать.
- Далеко ли едете, служивые, эт самое так? – невинно поинтересовался капитан траулера, одновременно рыская в бауле.
- Да нет, недалеко. Скоро уж выходить, - ответил майор. Капитан траулера достал трехлитровую бутыль и чпокнул пробкой. По купе немедленно стал распространяться запах самогона. Забавно было наблюдать, как синхронно повели носами офицеры, как резво началось у них слюноотделение, и как ставшие уже неинтересными газеты вяло опустились долу.
- За знакомство? – бодро предложил капитан.
- А как же! Обязательно! – согласился майор и выудил из дипломата два стакана. Запасливый блин!

Через полчаса в моем купе уже находилось три краснорожих человека, причем все они были братьями навек. Майор внимательно смотрел на меня налитыми во всех смыслах глазами, и напряженно думал. Результаты размышлений он выдал в виде вердикта:
- Стриженный, бритый, спортивное телосложение. Похоже, что военный. Ты военный?
Удивившись такой проницательности, я брякнул:
- Ага, курсант.
- Давай выпьем, курсант! За славу Вооруженных Сил.
- Не пью я, товарищ майор…
- Не пьёт он… - обвиняюще поддакнул моряк.
- То есть, как это не пьет? – не поверил майор. – Мужик, который не пьет, или китайский шпион, или пидарас!
- Может, спортсмен? – на всякий случай спросил я.
- Уууу, брат! Спортсмены знаешь, как пьют? – сказал майор и достал из дипломата третий стакан.
- Но, я…
- Не ебёт! Я приказываю!

Приказы старших командиров и начальников, как известно, не обсуждаются…

***

Через три часа в купе зашла проводница, чтобы предупредить офицеров, что им пора выходить. Предупреждать было некого – офицеры дрыхли, периодически сползая лицом со столика. Старлея ловил я и водружал на место, майору помогал моряк, крепко подперев его всем телом.
- Ой. А как же мы их выгружать будем? – испугалась женщина.
- Ничего, малая, эт самое так, справимся. Слышь, майор, эт самое так? Вас встречают, эт самое так?
- Встре... ик… чают, эт самое так, – ответило тело майора и снова замерло.

Взвалив тела на горбы, и взяв их вещи, мы кое-как выбрались на перрон. Первым по морде получил я, потом капитан рыболовецкого траулера. Отреагировал он довольно предсказуемо:
- Эт самое так!
Я же бросил ношу и отскочил в сторону, ошалев от такого напора. Женщины они вообще, если уж бьют, то как мельницы, остановить это невозможно, можно только защищаться. А уж жены военных!!!! Та что била меня, еще и успевала кричать:
- Три часа! Всего три часа, мать вашу! Три часа назад он мне звонил ТРЕЗВЫЙ! Сволочи! Споили!! Уроды!!! Как я его теперь домой понесу????

Первым в себя пришел капитан. Отмахиваясь от плотной бабищи, видимо жены майора, больше похожей по комплекции на сумоистку, он крикнул:
- Уносим ноги, эт самое так! – и мы, оставив на поле боя части одежды и шкуры, забрались в вагон. Жаждущих мести дам не пустила проводница, которая не уступала им по массе.
- Жаль продукт переводить, но санитарные нормы требуют, эт самое так, - печально сказал капитан, замазывая царапины на руках самогоном.
- Жаль, - согласился я…

Стойкий запах первача с катастрофической скоростью стал распространяться по всему вагону… Через две минуты последовали первые результаты в виде помятого, плюгавого, полулысого мужичка в трико с просиженными коленками и стаканом в руке:
- Запах какой! Небось хороший? – спросил он у капитана, безошибочно узнав в нем владельца бутыли.
- А как же, эт самое так? Ну-ка садись, попробуем…

До Владивостока было еще четверо суток.
Я дал себе слово выжить.
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Qwer
сообщение 30.3.2007, 08:19
Сообщение #22


Рабочий


Группа: Пользователи
Сообщений: 79
0 0 Регистрация: 26.12.2006
Из: сам не знаю
Пользователь №: 246
Спасибо сказали: раз(а)



Старший лейтенант Пахомов ничем особенным не блистал. Читать дальше...
Три года назад он закончил 4-й Факультет Военно-Медицинской Академии и вышел в жизнь заурядным флотским военврачом. Хотя Пахомов был прилежен в учебе, троек за свои шесть курсантских лет он нахватался порядочно и уже с той поры особых планов на жизнь не строил. Перспектива дослужиться до майора, а потом выйти на пенсию участковым терапевтом, его вполне устраивала. А пока Пахомов был молод, и несмотря на три года северной службы, его романтическая тяга к морским походам, как не странно, не увяла. Распределился он в самый военно-морской город СССР — Североморск, оплот Северного Флота. Там находилась крупнейшая база подводных лодок. На одну из них, на жаргоне называемым «золотыми рыбками» за свою запредельную дороговизну, Пахомов и попал врачом. Вообще то это была большая лодочка — атомный подводный стратегический ракетоносец.

Холодная война была в самом разгаре и назначение подобных крейсеров было куда как серьезное. Им не предлагалось выслеживать авианосные группировки противника, им не доверялось разведки и диверсий — им в случае войны предстояло нанести удары возмездия. Залп даже одной такой подводной лодки, нашпигованной ракетами с мегатонными термоядерными боеголовками, гарантировано уничтожал противника в терминах «потерь, неприемлемых для нации», выжигая города и обращая экономику в руины. Понятно, что при таких амбициях выход на боевое задание был делом сверхсекретным и хорошо спланированным. Подлодка скрытно шла в нужный район, где могла замереть на месяцы, пребывая в ежесекундной готовности разнести полконтинента. Срыв подобного задания, любое отклонения от графика дежурства, да и само обнаружение лодки противником были непозволительными ЧП. Понятно, что и экипажи для таких прогулок подбирали и готовили с особой тщательностью. Народ набирался не только морально годный, самурайско-суперменовый, но и физически здоровый. Получалось, что врачу на подлодке и делать то особо нечего, в смысле по его непосредственной медицинской части.

Это была всего вторая автономка доктора Пахомова. О самом задании, о том что, как и где, знают всего несколько человек — сам капраз, командир корабля, да капдва, штурман. Ну может еще кто из особо приближенных. Для доктора, впрочем как и для большинства офицеров, мир на полгода или больше ограничивается размерами подлодки. Самым любимым местом становится медпункт — специальная каюта, где есть все, даже операционный стол. В нормальных условиях он не заметен, так как прислонен к стене, откуда его можно откинуть и даже полежать на нем от нечего делать. За автономку много таких часов набегает — бесцельного и приятного лежания в ленивой истоме. За дверью подводный корабль живет своей размеренной жизнью, где-то отдаются и четко выполняются команды, работают механизмы и обслуживающие их люди, где-то кто-то что-то рапортует, кто-то куда-то топает или даже бежит. А для тебя время остановилось — ты лежишь на любимом операционном столе, в приятно пахнущей медициной и антисептиками, такой родной каюте, и просто смотришь в белый потолок. Впрочем пора вставать. Скоро обед, надо сходить на камбуз, формально проверить санитарное состояние, снять пробу и расписаться в журнале. Короче изобразить видимость некой деятельности, оправдывающей пребывание доктора на подлодке. Вот и получается, что доктор здесь, как машина в масле — стоит законсервированным на всякий случай.

Обед прошел как обычно. Доктор пробу снял, а вот обед почему-то в рот не полез. После приема пищи замполит решил провести очередное политзанятие. На берегу это была бы скукота, а тут развлечение, приносящее разнообразие в монотонную жизнь. Доктор Пахомов всегда серьезно относился к подобного рода мероприятиям. Если просили выступить, то непременно готовился и выступал, что надо конспектировал, да и выступления товарищей внимательно слушал. Но не сегодня. На обеде за миской супа внезапно мысли доктора закрутились назад, он стал мучительно вспоминать курсантское время, Академию и свои занятия по хирургии. Впервые он решил не присутствовать на политзанятии. А виной тому симптомы. Доктор снова лежал на своем любимом операционном столе в десятый раз перебирая в памяти те немногие операции, на которых он побывал зеленым ассистентом-крючкодержцем и парочку операций, выполненным его собственными руками. Он вспоминал банальную аппендэктомию — удаление червеобразного отростка при аппендиците. Операция на подлодке явление из ряда вон выходящее, хотя все условия для этого есть. Но наверное, не в этом случае.

Дело в том, что симптомы острого аппендицита появились у самого доктора Пахомова. После не съеденного обеда неприятно засосало под ложечкой, потом боль возникла где-то ниже печени. Потом спустилась до края таза. Брюшная стенка внизу живота в правой половине затвердела. Если медленно давить — то боль несколько утихает, а вот если резко отпустить, то острый приступ боли кажется пробивает живот насквозь. Сильная боль, до крика. Пахомов скрючившись слазит со стола и медленно садится на стул перед микроскопом. Колет себе палец, сосет кровь в трубочку. Пахнущий уксусом раствор моментально разрушает красные клетки, но не трогает белые. Доктор осторожно заполняет сетчатую камеру и садится считать лейкоциты. Здесь вам не больница, лаборантов нет, и любой анализ приходится делать самому. Черт, выраженный лейкоцитоз! Еще температура поднялась. Для верности надо бы градусник в *цензура* засунуть. Опять ложится на любимый операционный стол. Как хочется подогнуть ноги, вроде боль немного стихает. Так, лишим сами себя девственности термометром. Не до смеха, повышенная ректальная температура развеяла последние сомнения и надежды — банальный классический аппендицит! Надо звать капитана, командира и бога всего и вся на нашей бандуре. Такие вещи надо вместе решать.

В двери появляется голова стармеха. «Ну как?» «Хреново, зови командира.» Приходит командир, старпом, особист. Появляется замполит. О-оо, даже политзанятия прервал! Еще кто-то мельтешит сзади. Начинается не опрос, а допрос больного. Потом слово берет капраз. Ситуация мерзопакостная, домой идти никак нельзя, да и долго туда добираться, считай Тихий Океан надо пересечь. Это тебе, доктор, по страшному секрету говорим в нарушение всех инструкций. И никакую посудину вызвать не можем. Ну чтоб тебя перегрузить и в ближайший порт доставить. Всплыть не можем. Ничего не можем. Даже компрессированный радиосигнал на спутник послать нельзя. Все, что мы можем, это океан слушать, ну и временами космос через специальную антенну-буй. А иначе это срыв задания и громадная брешь в обороне. Извини, старший лейтенант Пахомов, но на подобный случай, как с тобой, у нас инструкция строгая. Жаль что в инструкции аппендицит у самого доктора не предусмотрен. Скажи нам, что с тобой будет с позиции твоей медицины. Помрешь?

Что будет то? А то будет — отросток наполнится гноем и станет флегмонозным. Потом перейдет в гангренозный, так как ткани умрут, и сосуды затромбируются. Потом «гнилой червяк» лопнет и начнется перитонит. Если перитонит будет не сильно разлит, то можно выжить. В конце концов сформируется холодный инфильтрат, который можно прооперировать и через полгода. Но далеко не всегда. Чаще от перитонита человек умирает. Или от заражения крови вместе с перитонитом. Так что скорее всего помру.

Ваше решение я слышал, теперь Вы послушайте мое: Родину я люблю, ситуацию понимаю, вас не виню — наша боевая задача поважнее отдельной жизни будет. Раз эвакуация невозможна, то шансы выхода через холодный инфильтрат я использовать не буду. Хреновые шансы, да и больно. Наркотой с антибиотиками всю автономку ширяться не хочу. Это уже мой приказ, я хоть и маленький начальник, но медслуждбы. Операция будет. Удачная или неудачная — это как получится. Авантюра, конечно, но в процентном отношении шансы берег увидеть не меньше, чем если ничего не делать. А раз никто, кроме меня, операций не делал, то я ее делать и буду. В помощники мне боцмана Кисельчука позовите, он садист известный и крови не боится. Да и с камбуза мичмана Петрюхина, пойдет кок за второго ассистента. А еще мне помощь нужна — надо здоровое зеркало из кают-компании повесить горизонтально над столом, а операционную лампу поставить с правого боку. Ну и замполит нужен — будет перед моим носом книжку листать, меня ободрять и нашатырь под нос совать, если отключусь. Пусть поработает санитаром — один нестерильный нам все равно необходим.

Капраз, это железо, нет сталь каленная. Подпольная кличка «Камаз» — эмоций, как у грузовика. А тут вдруг преобразило мужика. Всех из «медички» выгнал. Крепко сжал Пахомовскую руку, трясет, что-то такое правильное сказать пытается, а вылезает что-то глупое: «Прости, сынок, ну пойми сынок, если смерть, сынок, вроде как я тебя приговорил. Вроде на моей совести… Как матери сказать, сынок… Не прощу себе, но поделать ничего не могу, сынок. Служба…» А доктор ему и отвечает: «Товарищ капитан первого ранга! Мы это обсудили. В журнале я свою запись сделаю. Решение мое, приказ мой, подпись моя. Если что, так прямо и матери и командованию доложите. А Вам лично скажу — я старался быть достойным офицером, хоть и от Вас нагоняи получал. Мое отношение к службе не изменилось, поэтому разрешите приступить к выполнению своих непосредственных обязанностей.». Капраз опять стал Камаз: «Разрешаю, товарищ старший лейтенант. Выполняйте, Пахомов! Но смотрите, чтоб все как надо. Я лично проконтролирую — как закончите, вашу книжку ко мне в каюту!» Рассмешил Пахомова такой ответ, он без головного убора, лежа на столе, отдал честь «под козырек» и с улыбкой ответил бодрое: «Есть! Будет книжка у Вас. Рекомендую, как лучшее снотворное».

Пахомов кое-как слез со стола и держась за стенки и переборки пошел писать назначение операции самому себе. В хирургах он оставил себя, боцман с поваром пошли первым и вторым ассистентами. Операционной сестры не было, замполита приписали как «лицо, временно исполняющее санитарные обязанности». Описал он и про метод предполагаемой операции, и про зеркало, которое уже технари устанавливали в его малюсенькой операционной. К нему заглянул кок. «Сан Сергеич, хорошо, что заглянул. Найди мне чистую пол-литровую банку с крышкой — мы туда формалина нальем и отросток, как вещественное доказательство, положим». Будет сделано. Затем опять в операционную — там уже все моется, дезинфицируется. Зеркало на месте. Пахомов садится на стул и начинает давать указания — откуда что достать, где что открыть, куда что поставить. Наконец готово. Опять по стеночкам идет в каюту. Операционная бригада в сборе. Начинается нудный инструктаж, как вести себя стерильным, как руки мыть, что можно, что нельзя. Ну невозможно курс общей хирургии прочитать за час, да еще заочно. Понял доктор, что только зря время тратит. Там на месте разберемся — что скажу, то и делать будете. Снимай, ребята, робу, одевай нестерильные халаты, маски и фартуки. Давай теперь мне лобок, пузо и ноги от стопы до колена брить. И чтоб было чисто, как у баб-манекенщиц! А ноги зачем? Надо! Задумка одна есть. Обрили здесь же, в каюте.

Снова в операционной. Бактерицидную лампу выключили, чтоб не резала глаза своим сине-ултрафиолетовым светом. Доктор налил первомура из черной бутыли, развел и стал мыться. Один. Ассистенты смотрят. Затем Пахомов лезет в биксы, корцангом достает перчатки и стерильный халат, одевается. Затем накрывает столик с инструментами. Инструментов кладет больше, чем надо — с такой бригадой точно половина окажется на полу. Готово. Все покрывается стерильной простыней до поры, до времени. «Ну что, мужики, надо бы мне капельницу поставить, но не в руку — в ногу, для того и брил. Руки мне свободными нужны.» Пахомов бесцеремонно раздевается до гола. На нем остаются перчатки, маска и белый колпак. На ногу накладывается легкодавящий жгут. Вены выступили, как у рысака на ипподроме. Вот хорошая — на голени. Игла у внутривенной системы толстая, колоть такой самому себя ой как неприятно. Под кожей сразу надувается синяк — черт, с самого начала не все так гладко, как хотелось. Надо опять покопаться, поискать венку, поширять. Наконец из иглы выбивается бодрая струйка черной венозной крови. Подсоединяется капельница, ослабляется жгут. Теперь порядок. Физраствор пущен редкими каплями, пока сильнее и не надо. Пластырем фиксируется игла по ходу вены.

«Ой, бл*! Одну вещь забыл. Товарищ капитан второго ранга — сходите ко мне в каюту, там в тумбочке пачка презервативов!»
Замполит удивленно смотрит на доктора: «Ган**ны? На подводной лодке? Мы же в порты не заходим! Или Вы что тут в тихую…»
«Да несите их сюда, сейчас увидите, что к чему!»

Возвращается замполит с пачкой презервативов. Пахомов уже не стерильный, хоть все еще в перчатках — после «сервировки» он уже хватался за что попало. Он стягивает перчатки и достает два презерватива. Разворачивает и вкладывает один в один. Потом срезает «носик» — спермоприемник. Достает резиновый катетер и капельницу. Соединяет их в одну длинную трубку и опускает ее в градуированную банку под столом. Катетер продевает через презервативы и засовывает себе в член, по трубке начинает бежать моча. «Так, эту золотую жидкость мы мерить будем, сколько когда натекло. Без катетера, боюсь, что мне будет не проссаться после операции. Вообще-то его туда стерильным надо пихать, ну да ладно — уретрит не самое худшее в нашем деле. Пойдет и так». Презервативы плотно одеваются на член и фиксирутся пластырем к коже и катетеру. Получается герметичная манжета — о катетере можно забыть на время операции. Опорожненный мочевой пузырь сжавшись что-то сдвинул в брюхе — боль резко усилилась. Черт, с трубкой в мочевике, с капельницей в ноге и сильными болями в животе уже совсем не побегаешь. А-ля хирург-паралитик.

Дальше велит поднести ему банку от капельницы. Заранее заготовлен шприц с лошадиной дозой мощного антибиотика широкого спектра действия. Такое при нормальной операции не надо. Это так — подстраховка на всякий случай, операция то совсем ненормальная. Харакири, а не операция. Кто за что тут поручиться может. Поэтому пойдет антибиотик внутривенно-капельно — береженного Бог бережет.

Ну все, ребята, идите ручки щеткой под краном помойте. Пять минут на ручку. Хватило бы и двух, но опять же , подстра*цензура*ся. Помылись — теперь руки в таз с первомуром, держим секунд тридцать и начинаем поливать раствором руку от самого локтевого сгиба. Отлично! Мокрые руки держать вверх. Да не так, твою мать. Чо ты их держишь, как немец под Сталинградом? Вверх, но перед собой. Ничего не касаясь, ко мне! Пахомов корцангом выдает стерильные полотенца, что заблаговременно положил на столик с хирургическим инструментом. Хоть и наставлял, что надо начинать сушить с пальцев, а уж потом все остальное и на кисть больше не возвращаться, не получается у них. Вытирают, как тряпкой солидол после работы. В любой хирургии заставили бы перемываться. Но нам пойдет, лучшего от такой «профессуры» не дождешься. Теперь халаты. Пахомов берет себе на руку шарик со спиртом — намоченный марлевый комочек. Вроде тоже общие правила нарушает. Разворачивает халат лицом к себе, просит механика просунуть туда руки. Руки просовываются и тыкаются в нестерильное тело голого Пахомова. «Так, ты расстерилизовался. На тебе шарик со спиртом — тщательно три руки и держи их перед собой». Опять же по нормальному и руки перемыть надо, и халат сменить. Да ну его — болит сильно. Побыстрей бы уже. Повар точь в точь повторяет ошибку боцмана. Ну и тебе спирт на руки. Готово.

Так, дай мне вон тот разрезанный целлофановый кулек. Я его себе на грудь до шеи пластырем налеплю вместо фартука. Теперь меня повторно моем — замполит, неси тазик! Полулежа Пахомов отмыл руки, без всяких церемоний схватил стерильное полотенце, высушил первомур. Взял халат со столика, просунул руки — замполит завязывай тесемки сзади. Халат подогнут до солнечного сплетения. Дальше халат не нужен — на половине тела доктор кончается и начинается больной.

Опять спирт на руки, одеваем перчатки. Вначале доктор натянул свои, затем помог ассистентам. Ну и снова спирт. Спирт — наше спасение, даже если и не во внутрь. Вроде бы есть возражения? Во внутрь будет после снятия швов, замполит поддерживаете? Ну если даже замполит поддерживает — тогда точно будет. И снятие швов, и спирт. Красимся! Пахомов начинает густо мазать свой живот йодом. Так, чуть подсохло — давай простыню, будем операционное поле накрывать. Ты что, дурак, делаешь?! Зачем ты это [цензура] с пола поднял?! Не эту простыню надо. Ну ка возьми спирт на руки два раза, а нагибаться в операционной имеет право один замполит. Всем стоять, как будто ломов наглотались! Руки до яиц не опускать!

Правильно — вот эту стерильную простынку. Теперь цапки давай. Каких таких тяпок не видишь? Я сказал — цапки! А-аа, так это у вас на Украине так тяпки называются. Я и не знал. Давай вон те зажимчики-кривули, это и есть цапки. Черт, ими через простынь за тело хватать надо. Ооой! Ааай! Ыыых! Б**дь! Фух, ну вот и все. Да нет, не все — обрадовался. Все — в смысле все готово начинать операцию. Всем спирт на руки! Руки дружно полезли в банку с шариками, как дети за конфетами. Любая операционная сестра лопнула бы от смеха.

Замполит, вон ту банку давай. Нет не наркоз. Если Вы возьметесь провести операцию — то с удовольствием сам себе наркоз дам. Новокаин это — местная анестезия будет. Да-да вот именно, чтоб «заморозить». Пахомов набирает здоровый шприц новокаина. Начинает себя потихоньку колоть по месту предполагаемого разреза. Кожа взбухла лимонной корочкой. Перед продвижением иглы предпосылает новокаин. Вроде не очень больно, но страдание на лице видно. Один шприц, другой, третий. Вот и подкожка набухла. Только руки уже дрожат. Черт подери, что за дела, ведь считай , что еще и не начал. «Сан Сергеич! Вы буженину делали? А ее маринадом напитывали? Да Вы что — пользовались для этого обычным шприцем? Это очень хорошо! Тогда возьмите у меня шприц и напитайте стенку моего брюха новокаиновым маринадом из этой банки. Не бойтесь — получится. Я пока чуть отдохну — расслаблюсь. Только стенку насквозь не проткни. Да не бойся — вгони шприца по три-четыре в обе стороны.» Кок начал старательно ширять новокаин в ткани. Ни о какой анатомии он не думал и перед уколом лекарство не предпосылал. Получалось очень больно — точно как в гуся или свинину. Однако уже через десять минут боль стала тупеть и гаснуть. Количество бестолково вколотого лекарства переходило в качество обезболивания. Пора за нож!

Пахомов опять скомандовал лозунг дня — спирт на руки. За дверями операционной явно стоял народ — командир корабля приказал подежурить на подхвате — вдруг ИМ чего понадобиться. Раздались смешки — во дают, их медициной уже по всей лодке несет. Видимо вентиляционная система быстро разносила хлорно-бензиново-эфирно-спиртовой букет хирургических запахов. Пахомов с опаской взял в еще мокрую от спирта перчатку брюшистый скальпель. По спине побежали мурашки, ноги похолодели, а в руках снова появилась дрожь. Черт, только сейчас он ощутил, как страшно резать себя. Сразу пожалел, что не выпил сто грамм спирта перед операцией — ни замполит, ни особист, ни кэп не сказали бы ни слова. Сам решил, что оперировать «под газом» не в его интересах. Тогда терпи. Доктор закрыл глаза и решил испытать — будет больно или нет. Он без всякого прицеливания нажал острием скальпеля на кожу. Ощущалось слабое тупое давление. Когда он открыл глаза, то с удивлением обнаружил полупогруженный скальпель в лужице крови. Боли не было. Проба пера очень обнадежила Пахомова, он осушил ранку и решил, что дальнейший разрез проведет от нее — просто расширится в обе стороны. Вроде и так на месте. Разрез надо сделать большой — от моих слесарей-поваров с маленьким разрезом помощи не будет.

Пахомов закусив губу стал резать кожу вверх от ранки. Ливанула кровь, хоть и полосонул он не глубоко. Разрез получился под каким-то углом, некрасивый. Надо бы и вниз сразу расшириться. Салфетки быстро намокали и тяжелели. Вместе с кровью сочился новокаин, от явно плохой инфильтрации. Пахомов нашел пару кровящих мест и сунул туда москиты. Держать голову становилось все труднее и труднее — шея крупно дрожала. Пришла пора воспользоваться зеркалом. Завязать узел под кровеостанавливающим зажимом, глядя в зеркало оказалось делом почти невозможным. Зеркальное отражение полностью переворачивало движения и вместо работы оставалась досада. Оставалось вязать на ощупь. «Замполит, пустите раствор в капельнице почаще — три капли на две секунды. Похоже, мне предстоит немного крови потерять!» Наконец наложил две несчастных лигатуры — можно «дорезать» вниз. Разрез опять получился кривой и рана стала несколько напоминать математический знак «< >

Опять скальпель. Подкожка рассечена окончательно и по всей длине. Палец лежит на фасции-апоневрозе — большом, но тонком и плоском сухожилии. Кок нашел забавным ловить кровящие сосуды — в ране уже торчит дюжина москитов, а кровотечения нет! Может был прав Мао Цзедун, когда сказал, что маоизм и Китайская культурная революция позволяют подготовить врача-специалиста за 2-3 месяца. Ортодоксальный марксист-ленинец Пахомов начинал верить Великому Китайскому Кормчему. Боцман и кок в такие сложности не лезли, но сосуды вязали. Не быстро и неправильно, но прочно: "Ты побачь — уця бл***на соскоче. Давай другу нытку! Чи как там ее — лихамэнту». «Не лигаменту, а лигатуру!» «Да якось воно будэ — нехай лигатура. Сымай щипцы, звязав!»

Тут кок забыв про стерильность бросает крючок и начинает старательно тереть свой нос под маской. Маска мажется кровью. Первым заорал замполит: «Ты чо, урод, делаешь!!! Спирт на руки!»
Вмешивается доктор: «И перчатку сменить, а потом опять спирт на руки. Смотри, и замполит к хирургии за час приобщился!» Точно прав Мао.
Кок идет «перестерилизовываться», первоначальный стресс из-за свалившейся ответственности боцмана явно уже отпустил: «Доктор, ты ж мэнэ говорив, шо у тэбе спирту нэма. Глянь сколько тратим! Извините, товарищ капитан второго ранга, цэ без намеков».
Замполит тоже не прочь разрядить обстановочку, но должность обязывает к строгости: «У нас сухой закон. Это мы не обсуждаем. Сказано же — как будем швы снимать — тогда и устроим доктору ревизию.» Похоже, что в благополучном исходе операции никто из них не сомневается, хоть сделано всего-ничего. Вся аппендэктомия еще впереди.

Кок занимает свое место. Пахомов опять берет скальпель и вскрывает апоневроз. Ярко-алыми губами выворачиваются мышцы. Где-то перерезана небольшая артерия, и из нее тонкой струйкой бьет кровь, окрапляя мелкими пятнышками простынь и халат кока. «Боцман, лови эту суку — видишь как кровит!» — орет несколько струхнувший доктор. Да, боцман, ты и вправду садист — чего полраны в зажим схватил? Пересади его аккуратненько на кончик сосуда. Замполит, раствор в капельнице кончился. Поставь вон ту, маленькую, и гони частыми каплями. Как только прокапает, опять поставишь большую, но на редкие капли. Вот так, капает хорошо!«.

Похоже ребята и с этим кровотечением справились. Ох и узлы! Бл**ь, им только швартовые вязать! Хотя вяжут же крючки на леску, может есть надежда, что узлы не разойдутся ночью. Может и не спущу на первый послеоперационный день свою кровушку. Дальше мышцы в другом направлении идут — тут не только резать, но и тупо расслаивать надо. Ха, получилось — мужики сильные, им мясо раздвинуть не проблема. И кровит мало. Так, ребята, теперь начинается самое трудное. "Замполит держи им картинку.» Замполит открывает учебник по хирургии. «Мы сейчас на глубокой фасции — ее разрезать особых проблем нет. Там дальше брюшина. Она мягкая и вскрыть ее надо аккуратно. А вот потом будет самое сложное. Судя по моим болям, то аппендикс мой за слепой и восходящей толстой кишкой спрятан. Сам он в рану не выпрыгнет. Надеюсь, что брюшиной он все же не прикрыт и вы его без труда вытащите. Но очень бережно! Если он лопнет — то смерть. Сбоку у него может быть пленочка-брыжейка. Его надо будет в рану вывести, два раза перевязать и посередине перевязок отрезать. Ну а потом культю йодом обжечь и кисетом обшить. Я вам много помочь в выделении аппендикса не смогу. Как вскроете брюшину под кишку, сюда, сюда и сюда надо наколоть новокаина длинной иглой. Только потом за отросток браться, иначе я могу сознание от боли потерять. Поняли?»

Объясняя Пахомов водил по картинке кончиком зажима, оставаясь стерильным. Но теперь ляп дал боцман — он ткнул пальцем в перчатке в книжку, оставив там красное пятно: «Так шо, мне в эту дырку к тебе прям в брюхо руками лезть?»
Доктор крайне вымученно улыбнулся: «Да, только перчатку смени и спирт на руки». Пахомов чувствовал себя все хуже и хуже, и контролировать ситуацию ему становилось тяжело. «Давайте, ребята, побыстрее, х**во мне. За кишки потянете, могу отключиться. Тогда вам замполит один будет эту книжку читать.»

В брюшную полость вошли быстро и без проблем. Брюшину сам Пахомов подхватил пинцетом и боцман без кол*цензура*ий ее рассек одним движением, приговаривая: «Брюхо як у сёмги, а икры нэма!». Потом попытались подвинуть слепую кишку для забрюшинной анестезии. Тут и началась пытка! У Пахомова выступили слезы, его пробила дрожь с холодным потом. Через стон он сказал: «Стойте, мужики, очень больно! Плесните на кишку пару шприцов новокаина, может поможет, а потом продолжим.» Вне зависимости от обезболивающего эффекта, он решил терпеть и стиснул зубы. Плеснули. Подождали минуту и опять полезли куда-то колоть. Вроде боль немного стихла, не все равно, когда тянули кишку она оставалась на грани переносимости. Слезы полились ручьем, а стоны доктор уже и не сдерживал. «Бл**и, давайте отросток в рану!!! Мочи больше нет.»

Боцман в очередной раз сказал свое заклинание «а якось воно будэ» и решительно запустил руку в рану. Пахомову показалось, что с кишками у него попутно выдирают и сердце. Внезапно боль унялась. Левая рука боцмана все еще утопала где-то в Пахомовском брюхе, а правая рука бережно, двумя пальчиками, вертикально держала весьма длинный багрово-синий червеобразный отросток. Брыжейки практически не было, все сосуды шли прямо по стенке аппендикса. К ране вплотную прижималась слепая кишка. Пахомов схватил лигатуру и попытался приподняться. Замполит поддерживал его под плечи. Напряжение брюшной стенки опять пробудило боль и Пахомов заговорил с подвыванием: «Щааас, я-ааа тебя-ааа, суку, апендюка, перевяжу!» Перевязал. Хорошо ли, плохо — сил нет переделывать. Уже лежа и глядя в зеркало перевязал еще раз. Потом окрасил йодом своего больного червяка и отсек его.

Замполит заорал «Есть операция!!!» и подставил банку с формалином. Отросток плюхнулся в банку, а культя и слепая кишка опять ушли в рану. «Бл***тво. Боцман достань опять, так что б обрубок мне был виден! Ушить надо!» Пытка повторилась снова и закончилась тем же — странно и совсем не по хирургически выкрутив руки боцман снова вытянул слепую кишку. Он сильно и больно давил на брюхо. Картина такой ассистенции совершенно не походила на то, что делали в клиниках. Слабеющей рукой Пахомов взял иглодержатель с кетгутом. «Только бы не проколоть кишку насквозь!» Он еще раз прижег культю отростка йодом и попытался подцепить иголкой наружный слой цекума. Выходило плохо. Иглодержатель перешел в руки кока. У того тоже выходило не лучше — кое где нить прорвала ткани, но местами держала. Попытались затянуть кисет. Получилось довольно некрасиво, но культя отростка утопилась. «Ладно, не на экзамене, сойдет и такая паутина. Вяжем.» Узел Пахомов завязал сам. Показал как надо шить брюшину простейшим обвивным швом. На это дело пошел боцман, твердя свою мантру «а якось воно будэ, а шо — як матрас штопать!» Потом лавсаном ушили апоневроз. Узлы были несколько кривые, но фасция на удивление сошлась весьма ровно. Просто брюшная стенка была настолько перекачана новокаином, что ее Пахомов уже шил сам, практически не ощущая никакой боли. Сам он и закончил операцию, наложив швы на кожу. Швы, правда, тоже были далеко не мастерские — кое где выгладывали «рыбьи рты» от неправильно сошедшихся краев под узлом. Да плевать — лишь бы не разошлось, а уж уродливые рубцы на брюхе как-нибудь переживем.

Наконец наложена повязка. «Замполит, сколько там мочи с меня накапало?»
«А кто его знает — банка полная и лужа на полу… Да мы помоем!»
«А времени сколько прошло?»
«Кто его знает. Долго возились, а время мы что-то и не засекали…»
«Да-аа, бригада у меня подобралась. Ладно — вытащите мне катетер, пора перебраться из операционной в каюту-изолятор.»

Напоследок Пахомов засадил десять миллиграмм морфина прямо в капельницу, со словами, что работа работой, но надо и отдохнуть. Затем быстро докапал остатки и приказал сменить банку на обычный физраствор. В физраствор опять дали антибиотик и пустили очень редкими каплями, а глаза доктора заблестели, и по телу разлилась приятная истома. Боль и сомнения отступили на второй план. Хотелось покоя и уюта. Подали носилки и множество сильных рук бережно сняло расслабленное тело со стола и потащило в изолятор. Пахомов пошутил, что сегодня он порядок нарушает и протокол операции писать не будет. Похоже никто его шутку не понял. Через десять минут доктор спал странным сном с сюрреалистически яркими сновидениями.

На утро (если такое деление времени применимо к подводным лодкам в автономном походе) температура была 38. Рядом на стуле дремал офицер-акустик свободной смены. Стало понятно, что в сиделки к доктору-герою рвутся многие. Пахомов негромко позвал спящего: «Василь, ты мне утку не подашь? Боюсь, что швы хреновые, разойдутся. На постельке хочу дней пять полежать.» Акустик подскочил как ужаленный и стал подкладывать утку. Оправившись, доктор попросил новую банку физраствора и еще раз засадил туда антибиотик. Тут в дверь постучали — это был капраз, командир ракетоносца собственной персоной.

«Ну, здравствуй, док. А ты, старлей — мужик. Придем домой, проси, что хочешь — на любую учебу отправлю. Сам по штабам хлопотать буду. Эх жалко такого хлопца терять — но уж если ты себя смог прооперировать, то уж других… Ты — хирург!»

«Спасибо, товарищ капитан. Спасибо за доверие!» Потом они еще поболтали с полчаса в основном на околомедицинские темы и шеф собрался уходить. Тут из под одеяла Пахомова раздался нелицеприятный громкий пердёж и каюта быстро наполнилась «ароматом». Капраз сконфузился, а Пахомов закричал «Ура! Это моя самая приятная музыка на сегодня! Газы отошли — кишечник работает. Уж не буду извинятся.» Капраз улыбнулся, опять пожал доктору руку и вышел из благоухающей каюты.

Затем пришел кок. После доктора, боцмана и кока на борту чествовали героями номер два и три, а замполита — номер четыре. Правда из рассказа самого замполита получалось, что это чуть ли не он сам единолично выполнил операцию, руководствуясь мудрыми решениями партии. Хотя все знали вес замполитовских слов. Кок пришел узнать, чего же больной желает откушать? Сегодня, пожалуй, ничего — попью глюкозки. А вот на завтра захотелось гоголь-моголя, манной каши на молоке и шоколадных конфет. Кок на каприз не обиделся, сказал что исполнит.

К вечеру температура спала до 37.3, что Пахомову страшно понравилось. Антибиотики прокапали еще раз, а потом надобность в них отпала. Доктор явно полный курс завершать не собирался. На ночь он решил никаких обезболивающих не принимать, а выпил две таблетки нитрозепама — сильного транквилизатора со снотворным эффектом. Шов болел, но вполне терпимо. «Под транками» спалось нормально.

На следующий день кок принес красиво сервированный поднос с тарелкой манной каши на молоке и гоголь-моголь. И то и другое было сделано из порошковых продуктов, но вполне вкусно. Пахомов поел, а дальше началось странное. Шоколад! Коробка конфет от самого капитана (берег себе на День Рождения), старпомовские трюфеля, «Птичье молоко» от штурмана, «Каракумы» от радиста, «грильяж в шоколаде» от ракетчиков, шоколад «Вдохновение» от реакторного отсека и много, много чего. За свою лежку Пахомов съел по чуть-чуть из каждой коробки, а остальное сберег на собственную «выписку» — ссыпал остатки в большую чашку и раздал всем в кают-компании после ужина к чаю. Праздник то семейный, общий!

Швы Пахомов снимать не спешил — решил подождать для верности до седьмого дня, хотя рана выглядела вполне прилично. Не совсем он себе верил — мало ли чего и как он там навязал, пусть срастется получше. Вечером шестого дня к нему опять зашел Камаз. Видимо от замполита разнюхал, что доктор кое-чего обещал. Тянуть волыну и косить смысла не имело, и Пахомов решил сказать командиру в открытую: «Товарищ капитан, я тут это, ну тогда, бригаде моей пообещал кой чего… Мол если все нормально будет, ну я всем спиртяшки плесну. Так символически, немного…» Камаз зло смотрел на доктора своими стальными непроницаемыми глазами. Такой взгляд ничего хорошего не сулил: «Снятие швов проведете сразу после ужина. Это приказ. Я приду, проконтролирую!»

Об этом разговоре Пахомов оповестил всех участников. После ужина он в одиночестве отправился в операционную, которая опять стала обыденной «медичкой-процедуркой». Опустил стол, снял штаны и отлепил повязку. Рана абсолютно чистая, даже «рыбьи рты» под неудачными швами загранулировались и по краям пошла нормальная эпителизация. Работая пинцетом и ножницами доктор резал нити у самой кожи и резко дергал — старые лигатуры выходили легко, не больнее комариных укусов. Когда осталось снять последний шов дверь каюты бесцеремонно распахнулась. В проеме стоял грозный Камаз. Доктор застыл с пинцетом в руке и вытянулся по стойке «смирно» со спущенными штанами. Командир шагнул в процедурку: «Ну как?»
«Да все отлично, товарищ капитан первого ранга!» — отрапортовал старлей.

«Бригада, заходите!» За ним ввалились замполит, кок и боцман. «Товарищи офицеры, больше всего на свете я не переношу болтунов и стукачей! Если где-то услышу хоть полслова — ззз-сгною! А сам все буду отрицать.» С этими словами Камаз извлек откуда-то небольшую банку домашних консервированных патиссонов. Всем все стало понятно; доктор лихо срезал последний шов, натянул штаны и нырнул за бутылью и стаканами.

Близился конец похода. Лодка уже не лежала в дрейфе, а весьма активно работала своими гигантскими винтами. Скорее всего домой. Этого никто, кроме приближенных, конечно не знал, но каждый догадывался. Старший лейтенант медицинской службы Пахомов все также бесцельно лежал на своем операционном столе и глядел в белый потолок. Зеркала не было — его давным-давно перевесили на старое место в кают-компанию. Мысли доктора были просты и прозаичны. О его будущем. Вероятно будет представление к награде. Камаз не соврал — поможет. Надо писать заявление в клиническую ординатуру. По общей хирургии…

Историю рассказал тов. Ломачинский А. А.



Я хочу, чтоб этот мир стал чуточку добрей Читать дальше...
Ранее утро…8 марта. Будильник зазвенел, и даже не успев, как следует начать свою песню, умолк под натиском моего пальца. Почти в темноте оделся, тихо прикрыв входную дверь, направился к базару. Чуть стало светать. Я бы не сказал, что погода была весенней. Ледяной ветер так и норовил забраться под куртку. Подняв воротник и опустив в него как можно ниже голову, я приближался к базару. Я еще за неделю до этого решил, ни каких роз, только весенние цветы…праздник же весенний.

Сейчас я не могу сказать, что именно, но в его облике меня что-то привлекло. Старотипный плащ, фасона 1965 года, на нем не было места, которое было бы не зашито. Но этот заштопанный и перештопанный плащ был чистым. Брюки, такие же старые, но до безумия наутюженные. Ботинки, начищены до зеркального блеска, но это не могло скрыть их возраста. Один ботинок, был перевязан проволокой. Я так понял, что подошва на нем просто отвалилась. Из- под плаща, была видна старая почти ветхая рубашка, но и она была чистой и наутюженной. Лицо, его лицо было обычным лицом старого человека, вот только во взгляде, было что непреклонное и гордое, не смотря ни на что.

Я подошел к базару. Перед входом, стояла огромная корзина с очень красивыми весенними цветами. Это были Мимозы. Я подошел, да цветы действительно красивы.
- А кто продавец, спросил я, пряча руки в карманы. Только сейчас, я почувствовал, какой ледяной ветер.
- А ты сынок подожди, она отошла не надолго, щас вернется, сказала тетка, торговавшая по соседству солеными огурцами. Я стал в сторонке, закурил и даже начал чуть улыбаться, когда представил, как обрадуются мои женщины, дочка и жена. Напротив меня стоял старик.


Сегодня был праздник, и я уже понял, что дед не мог быть не бритым в такой день. На его лице было с десяток порезов, некоторые из них были заклеены кусочками газеты. Деда трусило от холода, его руки были синего цвета….его очень трусило, но он стоял на ветру и ждал.
Какой-то не хороший комок подкатил к моему горлу. Я начал замерзать, а продавщицы все не было. Я продолжал рассматривать деда. По многим мелочам я догадался, что дед не алкаш, он просто старый измученный бедностью и старостью человек. И еще я просто явно почувствовал, что дед стесняется теперешнего своего положения за чертой бедности.

К корзине подошла продавщица.
Дед робким шагом двинулся к ней. Я то же подошел к ней. Дед подошел к продавщице, я остался чуть позади него.
- Хозяюшка….милая, а сколько стоит одна веточка Мимозы,- дрожащими от холода губами спросил дед.
- Так, а ну вали от сюдава алкаш, попрошайничать надумал, давай вали, а то….прорычала продавщица на деда.
- Хозяюшка, я не алкаш, да и не пью я вообще, мне бы одну веточку….сколько она стоит?- тихо спросил дед.
Я стоял позади него и чуть с боку. Я увидел, как у деда в глазах стояли слезы…
- Одна, да буду с тобой возиться, алкашня, давай вали от сюдава, - рыкнула продавщица.
- Хозяюшка, ты просто скажи, сколько стоит, а не кричи на меня, -так же тихо сказал дед.
- Ладно, для тебя, алкаш, 5 рублей ветка,- с какой-то ухмылкой сказала продавщица. На ее лице проступила ехидная улыбка.
Дед вытащил дрожащую руку из кармана, на его ладони лежало, три бумажки по рублю.
- Хозяюшка, у меня есть три рубля, может найдешь для меня веточку на три рубля,- как-то очень тихо спросил дед.
Я видел его глаза. До сих пор, я ни когда не видел столько тоски и боли в глазах мужчины. Деда трусило от холода как лист бумаги на ветру.
- На три тебе найти, алкаш, га га га, щас я тебе найду,- уже прогорлопанила продавщица.
Она нагнулась к корзине, долго в ней ковырялась…
- На держи, алкаш, беги к своей алкашке, дари га га га га, - дико захохотала эта дура.
В синей от холода руке деда я увидел ветку Мимозы, она была сломана посередине.
Дед пытался второй рукой придать этой ветке божеский вид, но она, не желая слушать его, ломалась по полам и цветы смотрели в землю…На руку деда упала слеза…Дед стоял и держал в руке поломанный цветок и плакал.
- Слышишь ты, @ука, что же ты, @лядь, делаешь? – начал я, пытаясь сохранить остатки спокойствия и не заехать продавщице в голову кулаком. Видимо, в моих глазах было что-то такое, что продавщица как-то побледнела и даже уменьшилась в росте. Она просто смотрела на меня как мышь на удава и молчала.

- Дед, а ну подожди, - сказал я, взяв деда за руку.
- Ты курица, тупая сколько стоит твое ведро, отвечай быстро и внятно, что бы я не напрягал слух,- еле слышно, но очень понятно прошипел я.
- Э….а…ну…я не знаю,- промямлила продавщица
- Я последний раз у тебя спрашиваю, сколько стоит ведро!?
- Наверное 50 гривен, - сказал продавщица.
Все это время, дед не понимающе смотрел то на меня, то на продавщицу. Я кинул под ноги продавщице купюру, вытащил цветы и протянул их деду. - На отец, бери, и иди поздравляй свою жену, - сказал я.
Слезы, одна за одной, покатились по морщинистым щекам деда. Он мотал головой и плакал, просто молча плакал… У меня у самого слезы стояли в глазах. Дед мотал головой в знак отказа, и второй рукой прикрывал свою поломанную ветку.
- Хорошо, отец, пошли вместе, сказал я и взял деда под руку.
Я нес цветы, дед свою поломанную ветку, мы шли молча. По дороге я потянул деда в гастроном. Я купил торт, и бутылку красного вина. И тут я вспомнил, что я не купил себе цветы.
- Отец, послушай меня внимательно. У меня есть деньги, для меня не сыграют роль эти 50 гривен, а тебе с поломанной веткой идти к жене не гоже, сегодня же восьмое марта, бери цветы, вино и торт и иди к ней, поздравляй. У деда хлынули слезы….они текли по его щекам и падали на плащ, у него задрожали губы.
Больше я на это смотреть не мог, у меня у самого слезы стояли в глазах.

Я буквально силой впихнул деду в руки цветы, торт и вино, развернулся, и вытирая глаза сделал шаг к выходу.
- Мы…мы…45 лет вместе… она заболела….я не мог, ее оставить сегодня без подарка, - тихо сказал дед, спасибо тебе...
Я бежал, даже не понимая куда бегу. Слезы сами текли из моих глаз…

Я хочу, чтоб этот мир стал чуточку добрей...

Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
DimTT
сообщение 30.3.2007, 10:13
Сообщение #23


Главный инженер
*****

Группа: Модераторы
Сообщений: 3 188
0 0 Регистрация: 21.8.2006
Пользователь №: 40
Спасибо сказали: раз(а)



Останусь... (много букв)

Посвящается Ей и Ему, а так же всем любящим и любимым…

Прикрепленный файл  останусь.doc ( 364 килобайт ) Кол-во скачиваний: 647


Сообщение отредактировал DimTT - 30.3.2007, 11:17
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
DimTT
сообщение 30.3.2007, 13:04
Сообщение #24


Главный инженер
*****

Группа: Модераторы
Сообщений: 3 188
0 0 Регистрация: 21.8.2006
Пользователь №: 40
Спасибо сказали: раз(а)



starter,
ну не мог никак даже в 2 сообщения выложить. много букв
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Qwer
сообщение 30.3.2007, 13:24
Сообщение #25


Рабочий


Группа: Пользователи
Сообщений: 79
0 0 Регистрация: 26.12.2006
Из: сам не знаю
Пользователь №: 246
Спасибо сказали: раз(а)



Бабуси
Читать дальше...

Антонина Ивановна чистила во дворе картошку, когда мальчишка с криком пробежал возле открытой калитки. Кричал он что-то залихватское и бессмысленное; очевидно, мальчишке было очень весело.

- Это чей же такой озорной? - спросила Антонина Ивановна соседку Панкратьевну. Та возилась с какими-то банками, не расслышала, переспросила:

- Ай?

- Малец, говорю, чей?

- А дачников. Уж третий день, как приехали.

- Орет больно.

- Дело молодое, - кивнула Панкратьевна. - Пускай орет да бегает...

Она снова углубилась в свое занятие, а Антонина Ивановна дочистила картошку, поставила ее в чугунке вариться и вышла на улицу. Мальчишка был здесь - что-то строил в песке возле дома ветеринара Чулкова.

- Эй, малец! - позвала старушка. Тот поднял голову.

- Что вам, бабушка?

- Подь сюды. Чего дам.


Мальчишка бросил песок и побрел к старушке. Лет ему было примерно девять-десять, коленки ободраны и замазаны йодом.

- Хочешь автомат? - спросила Антонина Ивановна, погладив малого по голове. Тот поднял на нее загоревшиеся интересом глаза:

- А настоящий?

- Настоящий, деточка, настоящий.

- Немецкий?

- Ага, деточка, немецкий. Пошли, он в хате лежит.

Она повела мальчика в дом, предусмотрительно закрыв за собой калитку на щеколду.

- А он у вас с войны, бабушка? - спрашивал тем временем мальчишка.

- С войны, с войны, - рассеянно закивала старушка. Они вошли в сени. Там было темно, и мальчишка с интересом озирался. Старушка нашарила в паутинном углу старый серп.

- А где автомат, бабушка? - спросил мальчишка, поворачиваяськ ней.

- Щас, щас, - сказала старушка и взмахнула серпом.

... Крови было много, и Антонина Ивановна предусмотрительно собрала ее в банку, чтобы потом пожарить. Тело разделила на куски и засолила в кадушке. Бедрышко оставила на вечер, чтобы нажарить котлет. Долго думала, что сделать с головой, но так и не решила, а на холодец пустить почему-то побрезговала - сопливый был мальчишка, и зубы гнилые. Она зарыла ее в погребе, плотно утрамбовав глину, а сверху поставила кадушку с мясом.

Вечером были котлеты. Была приглашена Панкратьевна, и старушки, выставив на стол литровую бутыль самогонки, вспоминали тяжелые послевоенные годы, когда и есть-то было нечего.

На сковороде шипела кровь с мелко накрошенным луком



БРАТ. Читать дальше...

Впервые он заступился за меня перед самой школой, когда мне было уже 7 лет. До этого он рассказывал мне, что на Луне живут непослушные дети, которые делают там всё, что хотят и о которых совсем позабыли уже их родители… Ещё он кормил меня кислой вишней и говорил, что это очень полезно. А когда я морщился – он ржал, как конь. Постоянно отнимал у меня апельсины и конфеты из новогодних подарков и говорил, что маленьким это очень вредно. Раздавал щелбаны и пинки, стоя у меня за спиной, а когда я возмущался, то он съезжал с темы и говорил, что это не он, а «вон та толстая тётька…» В общем, мой старший брат издевался надо мной, как хотел.
В то, предшествующее школе, лето мы своим ходом ездили к бабушке, на улице Красноармейской, на троллейбусе. Мою группу в детском саду уже расформировали, а на новые знакомства я шёл весьма неохотно в ту пору. Поэтому в детский сад меня решили не водить, а отправлять со старшим братом к бабке, которая жила в своём доме, в районе города, который весь был и занят частной застройкой. У детей с соседних домов был какой-то свой менталитет, понять который в то время мне было сложно. Чем-то они походили на героев многих рассказов «о лете в деревне» разных авторов (например, С. С. Горбункова), которые здесь вывешивались. Не могу сказать, что они были какие-то все недалёкие, но мировосприятие у них было совершенно иное нежели, чем у меня. К тому же нужно добавить, что все они были татарами, которых достаточно много проживает до сих пор в этом, когда-то для меня родном, провинциальном городке. Их разговор, с заметным татарским акцентом, я понимал с трудом, а когда они, иногда, между собой, забыв обо мне, переходили на свой родной язык, то я просто недоумевал.

Мы с соседскими мальчишками строили в куче песка, на улице, каждый для себя по целому комплексу каких-то сооружений. Почему-то у меня они получались лучше всех и за это они решили мне однажды отомстить, разбомбив их кусками асфальта и щебнем, договорившись предварительно между собой по-татарски. Один из кирпичей, расколотил, подаренный отцом, игрушечный грузовик, а другой попал мне по ноге… На мои вопли с каменным лицом вышел из калитки старший брат и, увидев, как я пытаюсь защитить свои постройки, не сказав ни единого слова, раздал {Censored} всему этому смеющемуся сообществу с редкостной методичностью, разбивая [цензура] исключительно в порядке общей очереди. Когда я увидел, как они падают, словно кегли в боулинге, под его ударами; как капает крупными рубиновыми каплями с их носов кровь, то мне почему-то их стало жалко и я снова громко заорал, чтобы он перестал, потому что им больно.
- А ты вспомни, как было больно тебе, - гавкнул на меня он. И продолжил уже в их сторону:
- Я любого из вас порву за него, - и показал на меня, - Всем понятно?
Все активно закивали головами, утирая кровавые сопли.

Через 4 года, вернувшись уже от другой бабушки, тоже летом, я узнал, что от нас ушёл отец. В принципе, к этому всё давно шло, но в наивных детских мозгах это не могло уложиться. Я проплакал целый день, лёжа на своей кровати. Заданная на лето, «Повесть о настоящем человеке» совершенно не лезла в голову, но я упорно пялился в неё.
Зашёл брат и впервые начал меня успокаивать.
- Ты не сможешь меня так же, как папа, любить, - сказал я.
- Я тебя буду любить ещё больше. Обещаю, - сказал он, глядя мне в глаза.
Он меня не обманул.

Ещё через семь лет, когда я уже заканчивал школу и параллельно работал на самой *цензура*ской дискотеке в нашем городке я спьяну подрался совершенно в другом районе. К тому времени у меня был уже первый юношеский по боксу и, надо сказать, что в той драке мы с другом одержали победу вдвоём против четверых. Единственное, что портило настроение – начали-то бесчинствовать именно мы. Вскоре за это пришлось ответить. Когда в городе живёт сто тысяч человек вполне легко отыскать нужного, но тогда я не думал об этом…
Возмездие пришло через две или три недели. Немезида в лице 5-7 человек ввалилась прямо на дискотеку, где я работал и перед всеми сотрудниками и посетителями меня отмудохали черенками от лопаты, как ссаного кота. Предварительно, мне, конечно, представили двоих парней, которым я сломал нос и челюсть. Предварительно, от страха подобралась мошонка. Предварительно с меня попросили за сломанный нос 50 рублей, а за челюсть – 100 (деньги-то по тем временам немалые). Деньги давать я отказался и с бОрзым видом попробовал наехать на них в ответ, но договорить мне не дал оглушительный удар в челюсть. Кто-то из сотрудников – пацанов немного постарше – пробовали вмешаться, но тоже пострадали. Они сказали, что за деньгами придут через неделю.
Два сломанных ребра мешали вздыхать, вставать, ложиться, да и на унитазе напрягаться было больно и несколько раз пил слабительное, которое говорило о себе, порой, в самое неподходящее время.
Через неделю за деньгами никто не пришёл. Брат, когда узнал обо всём, пропал из дома на три дня. А когда пришёл небритый, в замызганном «строгом» Адидасе, от него воняло шашлыком и перегаром. Он нашёл тех людей и решил всё за меня. Только сейчас я понимаю, как идиотски себя повёл в тот раз, когда вместо слов благодарности обвинял его во вмешательстве в свои дела.
- Ты представить не можешь, насколько гнилые были твои дела, - это всё, что он сказал мне в ответ, лёжа лицом к стене в нашей комнате.

В середине октября 1992 года, когда я приехал впервые в отпуск к заболевшей матери, брат часто пропадал и жил уже где-то. Где – я не знал. Про него рассказывали много всякой гадости соседи, родственники и просто знакомые. Домой он приходил крайне редко, всегда на разных автомобилях, в дорогом заграничном шмотье. Каким-то он стал другим тогда, совсем далёким и чужим, как мне показалось. Домой он вечно тащил много еды, денег, радиотехники и прочего хлама, который в те мутные времена только начинал входить в нашу жизнь.
Всё мне стало понятно, когда увидел у него пистолет. Это был какой-то обыкновенный древний револьвер. Всё выстроилось в стройный логический ряд: дорогая одежда, иномарки, заграничная выпивка и еда, деньги ПАКЕТАМИ (!) – такого я в жизни ещё не видел, как и новые десятитысячные купюры светло-голубого цвета, которые и разменять-то было почти проблемой. Да, и ещё меня поразила большая стопка ваучеров у него в столе…
Потом разговор с ним. Тяжёлый и трудный. За бутылкой вонючего польского пойла, которое называлось «Спирт королевский» (интересно, хоть один король пил это?). Конечно, мы едва не передрались. Противоречия труда и капитала обострились до предела. Я говорил, что проливал кровь за Родину, а он предлагал забить {Cencored} на эту самую Родину и жить нам друг для друга. Больная мать, услышав нашу пьяную брань на кухне, встала и, качаясь, разогнала нас по разным комнатам…
На утро жутко болела голова. Мать вечером того дня умерла, помирив нас через трое суток на своей могиле. А до похорон я был в каком-то коконе, не ночевал дома и жутко злился на брата за то, что практически один ухаживал все эти две недели за матерью.

Восьмого мая 1994 года, когда мы отмечали мой день рождения на одной волжской турбазе, он мне рассказал, что тогда, в 1988 году, уладил мои «гнилые дела» лишь силой своего авторитета, который к тому времени уже чего-то стоил и тысячи рублей. Пострадавшие были настроены довольно решительно. Не верить ему у меня не было оснований.
- И зачем тебе это было нужно? – спросил я.
- Не мог быть безразличным к тебе. Я же обещал тебе любить тебя больше, чем отец.
Он редко разговаривал со мной, глядя в глаза, и редко допускал сантименты. «Нельзя показывать людям своих слабостей, а то они смогут ими воспользоваться, и воткнут в больное место нож…» - так часто говорил он мне и я с ним полностью согласен.
Мне по-прежнему были неинтересны его знакомые – скорее они настораживали. Эти пацаны отличались каким-то нигилизмом и безразличием ко всему, что их не касалось. «Вот это – мой брат-герой» - так он представлял меня им, чем немало смущал, а на встречу я видел почти пустые глаза. На третий день пьянки один из них, тыкнув жирным пальцем в одну из медалей, спросил: «А это чо за значок?..» Меня прорвало, заехал в рыло. Праздник был безнадёжно испорчен. Братва разъехалась, девки сбежали, а наш разговор с братом снова обострился до ненужности – возобладал юношеский максимализм. Он меня называл «ментовской рожей», а я его – мокрожопым фраером. Снова хотели подраться, снова нас разняли. На этот раз это была охрана турбазы.

После ранения, в январе 1996 года, я приехал к брату в отпуск, уже со своей женой. Он уже жил в Питере и имел где-то на Большом Проспекте совместный бизнес с какими-то тамбовскими ребятами. У него была приличная квартира на перекрёстке Гражданки и Просвещения, в одном из домов-кораблей. К тому времени я скопил кое-какие деньги и смог купить нам жильё на Малой Подьяческой. Хоть это была и небольшая комната, но вполне по-божески отделана. Да и центр всё-таки мне импонировал больше других районов. Определились с покупкой мы довольно быстро – город нас просто заворожил своей степенной красотой и атмосферой.
С братом я не виделся до этого почти год. Он очень изменился и стал похож больше на нового русского. Появилось пузо. Одевался он не как все – ему шил какой-то портной, ездил он не как все – «Мерседес» его не устраивал – у него были «Кадиллаки» или «Ягуары». Рассказывали, что летом 1995 года ему на заказ, морем, привезли какой-то «Кадиллак» оригинальный, который он всё равно разбил на углу Гороховой и Большой Морской. Идиотизм ситуации заключался в том, что «Кадиллак» был без крыши.
- Ну, нахуя тебе, Лёша, нужен был автомобиль без крыши в городе, где по статистике 200 дней в году идёт дождь? – недоумевал я. А потом как-то, между делом, я рассказал о том, что именно летом 1995 года в Ханкалу прилетал Шевчук и выступал с концертом… «ДДТ» я и до этого любил, но не думал, что музыканты настолько обыкновенные люди.
- О, пля! Так я его знаю. Хош ещё раз его увидеть и, может, выпить? – предложил мне брат.
Я не поверил и назвал его трепачём. Он надулся обиженно и сказал, что ещё ни разу меня не обманул. Тут он был прав. Он не обманул меня ни до того, ни после…

После… После, немного после, - в конце апреля 1996 года, - он примчался на огромном джипе в Моздок, по телеграмме жены, которая меня обездвиженного нашла в госпитале, после серьёзного ранения. В Моздоке он продал свой «Лексус» какому-то зверьку, а на полученные деньги заказал самолёт в Питер, чтобы перевезти меня. Брат и моя жена учили меня ходить от Львиного моста, по набережной канала Грибоедова до Садовой, а на них орал благим матом от сознания собственной беспомощности. Они привили мне вкус к жизни снова и жизнь вокруг стала и в правду ярче…
К концу года пропал нервный тик от контузия, ещё через год я перестал заикаться окончательно.
Чувство того, что я должен брату огромные деньги сжирало меня изнутри. Я был зол на себя за это и не находил возможности вернуть ему хоть что-то, т.к. работать ещё не мог. Когда я заводил такие разговоры то злил и его. Мы ругались, я его откровенно провоцировал на драку, а он хлопал дверью и уезжал от меня – ударить меня в том состоянии было всё равно, что просто убить. Наконец, мы разругались вдрызг.
Почему люди такие эгоисты и видят вокруг себя только свои проблемы?
Из-за постоянных проблем со здоровьем у жены (климат ей нужно было менять, от большой влажности она постоянно простывала) пришлось уехать на Родину, в наш городишко, где когда-то на дискотеке я работал.
Нарисовалось несколько старых знакомых, которые успешно промышляли относительно легальным заработком от перегона автомобилей. К ним я и присоединился. На деньги от аренды питерской квартиры можно было спокойно жить, но мне хотелось не только доказать самому себе, что я ещё на что-то годен, но и вернуть брату хоть какие-то деньги.

Когда страну задефолтило, в начале августа 1998 года, я был в конкретном подъёме от продажи годовалого «Гранд-Чирика» в Москве, который я пригнал из Аахена.
Брат к тому времени купил у какого-то работяги недостроенную коробку в Подмосковье, в районе Снегирей, в приличном садоводческом товариществе. Поначалу были какие-то сложности, как он рассказывал, с председателем садоводства, - кому нужен кусочек мафии под боком? – но потом некоторые аргументы взяли своё и председатель сдался, подписав какие-то бумаги. Именно в то время он почему-то отсиживался в том, уже достроенном доме. Я знал, что у него какие-то проблемы по всем фронтам: с органами, с контрагентами, с личной жизнью. Короче, прессинг по всему полю. Именно поэтому я тогда со всех ног помчался из Люберец в Снегири, через всю Москву. Сейчас-то я понимаю, что хоть бы и не был ему должен – всё равно бы кинулся к нему на помощь.
У сторожки, которая на въезде на территорию садоводства, стояла милицейская машина. У меня возникло нехорошее предчувствие. Проехав к дому, я увидел снесённую с петель входную дверь и разбитые окна на первом этаже. Возле камина разбитая столешница стеклянного стола с посудой, что на ней стояла, кровь во многих местах. В висках бешено застучало и я побежал к сторожке: там был телефон и милиция, которая сказала, что моего брата по подозрению в каком-то криминале «принял» Красногорский РУБОП.
Через шесть дней его привезли на дачу исхудавшего и небритого, с синяками от наручников на запястьях.
- Ну, что, отрыгиваются халявные-то бабки? – съехидничал я. До сих пор себе этого не прощу.
В тот раз я отдал ему 10000, которые после дефолта были целым состоянием, которые, видимо, были для него очень кстати, потому что он сел, отвернувшись в сторону и расплакался.
…А потом мы снова ругались и хватали друг друга за грудки.

Когда, в апреле 2000 года, на крыльце нашей дачи, где я жил, появился его приятель из Твери по кличке Штакет, я сразу почувствовал неладное. Брат всегда знал, что к его делам, а уж тем более – друзьям, у меня отношение сугубо негативное. Поэтому старательно оберегал меня от контактов с ними. Я сразу понял, что Штакет просто так не приедет.
Его подстрелили на пороге нашей квартире, на Светлановском проспекте. За полгода до этого он настоял, чтобы мы с ним съехались. Мне было, в принципе, по барабану, так как я всё равно не жил в Питере из-за жены… «А то мало ли что со мной, жильё всегда будет твоим» - сказал он мне тогда. Я его послал подальше на это, но на его вариант согласился. Мои дела шли тогда вполне неплохо (торговля автозапчастями в Южном Порту, которой я тогда занимался приносила приемлемый доход) и я участвовал в этом деньгами наравне с братом.
Мы вдвоём с этим брутальным типом помчались в Питер, на «Брабусе» брата, который стоял в гараже, под домом. «Только бы менты на дороге никак бы нас не задержали» - подумал я перед отъездом и одел свой пиджак с планками, а по карманам распихал наградные удостоверения. Он, говорил Штакет, жив, но плох. Насколько плох? Что случилось? – он ничего не говорил. Да и вряд ли мне было бы от этого легче. Шесть с половиной часов бешеной езды и я сам всё узнал.
Брюшное ранение, разрыв селезёнки и поздняя доставка в больницу – всё это лишь ещё хуже сказалось на его состоянии. Через четыре дня он умер. Все похоронные мероприятия прошли вполне гладко. Только лишь очередная его подружка пыталась испортить всё своими претензиями на квартиру. Смущаясь, Штакет попросил «для пацанов» отдать «Брабус». Мне, на самом деле, был ни к чему G-500. Да и похороны стоили недёшево…
- Сделайте так, чтобы я эту мартышку с её претензиями на жилплощадь больше не видел и забирайте джип, - сказал я. Больше я этих проблем не знал.
Потом были поминки в каком-то кабаке с интерьером подводной лодки, на Васильевском. Поминки переросли в трёхдневный запой. Потом открытие, как молния в голове: со многими из этих людей, которых я раньше презирал и недолюбливал, я бы пошёл в разведку с большей радостью, чем с некоторыми из тех, с кем когда-то ходил…
Какая всё-таки жизнь сложная штука. В любом её проявлении есть полутона, не всё так однозначно и просто, не везде только чёрное или белое.
Почему понимание чего-то важного приходит к нам ценой крови и/или слёз, ценой потери этого важного?..

После небольших неприятностей на неделе, сегодня мне приснился брат, который, как и почти двадцать пять лет тому назад, говорит «Я за тебя любого порву!..» И вспомнилось мне всё это, что тут написал почти в одну минуту.
Там, где он сейчас, он по-прежнему любит меня больше, чем отец, я это чувствую…

Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
akyla
сообщение 2.4.2007, 10:51
Сообщение #26


Специалист
***

Группа: Супер пользователи
Сообщений: 598
0 0 Регистрация: 17.11.2006
Пользователь №: 170
Спасибо сказали: раз(а)



9 мая
Читать дальше...

Был обычный праздничный вечер, День Победы — 9 мая. Ветеран войны, Дед Федор, сидел в маленьком скверике и с грустью наблюдал за оживленной молодежью. Этот праздник уже давно не приносил ему радость — всего лишь очередной год тихой старости и глухую боль в душе. Мимо проносились стайки неугомонной детворы, неспеша прогуливались молодые парочки, то тут, то там раздавался звонкий смех, а витавшие в воздухе обрывки песни: «… порохом пропа-ах…», «… со слезами на глаза-ах…», напоминали уже изрядно выпившей молодежи об отмечавшемся событии. Все чувствовали праздник, весну.

С утра Федора Ивановича не поздравил никто: любимая супруга отошла в мир иной 5 лет назад, дочь с мужем ушли на площадь, оставив старика наедине с телевизором, и даже единственный внук, недавно расспрашивавший дедушку про войну, чтобы написать хорошее сочинение, убежал с друзьями ни свет ни заря.

Федор печально вздохнул и посмотрел на свои ордена. А ведь когда-то он посылал в Генштаб письма с планами успешного ведения боев, благодаря чему Главнокомандующий Советской Армией сумел одолеть фашистские войска. Иногда Федору Ивановичу казалось, что именно эти планы были основными и привели к полной победе…

От воспоминаний его отвлекли грубые голоса:
— Ну, чего расселся?
— Это наша лавочка, давай вали отсюда.
— Там кока-колу бесплатно раздают, геро-о-ой. Га-га-га.
Подвыпившие парни подхватили деда под руки и, двинув пару раз под дых, швырнули в соседние кусты. Плача от бессилия, старик боялся подняться с земли: подростки сидели на лавочке и, уже забыв про деда, ржали о чем-то своем.

— Не горюй, старче, — раздался вдруг тоненький голосок, — хочешь, я исполню любое твое желание?
Ветеран ошалело посмотрел в сторону и судорожно перекрестился. «Старческий маразм… Господи! Я схожу с ума», — подумал Федор, но разговор решил продолжить:
— А ты кто?
Крошечная девочка, в нежно фиолетовом платьице, с золотистыми волосами и прозрачными крыльями за спиной сидела на веточке и болтала ножками.

— Я — фея, — ответила она и, взмахнув легкими крылышками, пушинкой подлетела к старику. — И я хочу тебе помочь.
— Помочь?.. — голова у Федора Ивановича закружилась, он растерянно провел рукой по седым волосам и, перекрестившись еще раз, уточнил:
— А сможешь?
— Ну да, наверное.
— Ладно… Хочу… обратно, в 41-ый… Но только, чтобы я все помнил! Сможешь?

Не успел он договорить, как дряблые мускулы налились силой, морщины разгладились, и в теле появилась бодрость. Федор ущипнул себя — все было правдой: он снова был молодым и на фронте. И только воспоминания и боль, неожиданно взорвавшиеся в груди, заставили достать из кобуры пистолет и выстрелить себе в рот…

Был тихий весенний день. Дед Йозеф сидел на лавочке в небольшом скверике, как обычно, как из года в год. Этот праздник уже давно не приносил ему радости — всего лишь очередной год тихой старости и глухую боль в душе. Мимо плелись кучки молчаливых рабов, неспешно проходили надсмотрщики, то тут, то там раздавались выстрелы, а витавший в воздухе трупный запах напоминал о недавно повешенных взбунтовавшихся евреях. Все чувствовали приход весны.
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
DimTT
сообщение 2.4.2007, 13:17
Сообщение #27


Главный инженер
*****

Группа: Модераторы
Сообщений: 3 188
0 0 Регистрация: 21.8.2006
Пользователь №: 40
Спасибо сказали: раз(а)



Взаперти.
Читать дальше...


Голый, замерзший, я лежал на полу и материл себя последними словами. За то – что остановился, за то – что вышел из машины.
До города оставалось каких-то пять километров, когда я увидел на обочине голосующую девушку. Красивая…. Уже порядком стемнело, а она стояла одна, с огромными баулами и на ее лице читалось отчаяние. Интересно, как ее сюда занесло? Мне стало жалко девчушку, и я остановился.
- Здравствуйте, до города не подбросите? Я заплачу! – Девушка нагнулась к окну, демонстрируя мне потрясающий вид на декольте. Я сглотнул слюну….Хм, заплатишь, только не деньгами, надеюсь…
- Да какие могут быть вопросы! Садитесь! - Я выпрыгну из машины, аки младой кузнечик - А ваши сумочки, я сейчас в багажник положу
Тут-то все и началось, а вернее – закончилось. Последнее, что я запомнил – уголовная харя с дубинкой в руках, и острая боль в затылке…
Когда я пришел в себя, выяснилось, что на мне нет ничего, даже трусов. Часов, естественно тоже не оказалось – так что определить, сколько времени прошло я не мог. Кое- как, поднявшись, на ощупь начал исследовать помещение, где находился. Первое, на что я наткнулся – была огромная железная дверь. С силой дернул за ручку – ничего, еще раз – опять бесполезно. Сделав пару шагов назад, с разгону саданул дверь плечом, результата это не дало, зато плечо начало саднить. Не надо было быть гением, что бы понять, что меня заперли, причем очень даже надежно. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я осмотрелся. Радоваться было нечему - голые стены квадратной бетонной коробки и вышеупомянутая дверь, вот и все – больше там ничего не было…Перспектива быть замурованным заживо меня не прельщала – я начал орать. Вопя, матерясь, снова и снова отчаянно бросался на дверь. В какой-то момент, эта дверь стала для меня идолом, главным Божеством в моей жизни. Стоя перед ней на коленях – я плакал, не в силах ничего изменить. О Боже! Как же хотелось жить! Бомжем, калекой, да кем угодно – лишь бы дышать, думать, смеяться… Я проклял всех самоубийц мира за то, что они не оценили в свое время этот величайший подарок человеку – жизнь! Сил больше не было….я лег, свернувшись калачиком, под дверью, и уснул.
Проснулся я от холода, после сна на голом бетоне болело все тело, да еще и этот сквозняк. Стоп! Откуда в закрытом помещении сквозняк?! В одно мгновенье я оказался на ногах. Прямо перед моими глазами, напротив железной двери, зиял черный проем. В голове у меня помутилось. Я четко помнил, что ничего подобного до того как я уснул, не было....Но это не главное, главное, что у меня появился шанс! Шанс – выбраться на волю!
Набрав побольше воздуха в грудь, я шагнул вперед.
Такой боли я никогда не испытывал! Каждая клеточка, каждый атом моего тела сгорали от боли. Мне казалось, что мои кости сворачиваются в один тугой узел. Очумевший, я барахтался в какой-то жиже напоминающей слизь, и она затекала мне в глаза, в рот, в уши...Хотелось кричать, но вместо этого я глотал эту вонючую дрянь…Сил сопротивляться не было и меня потащило ко дну…

Свет…нестерпимо яркий….свет…
Звук…странный гул…звук

- Поздравляю мамаша, у вас сын!

Я заорал


©Yzuka
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Qwer
сообщение 4.4.2007, 11:38
Сообщение #28


Рабочий


Группа: Пользователи
Сообщений: 79
0 0 Регистрация: 26.12.2006
Из: сам не знаю
Пользователь №: 246
Спасибо сказали: раз(а)



Каждое утро я еду на работу. Я мог бы выбрать любое время, но я люблю приезжать первым – и для примера, и для 5 минут одиночества в офисе, так мне нравицца. Читать дальше...
Я еду долго. Практически через весь город. Везде утренняя давка, и я ползу медленно. Машина высокая и мне хорошо видно обочину. Видно всех вас, весь город высыпает в это время на остановки, идет по тротуарам или стоит рядом со мной в пробке. Каждое утро я вижу вас всех, пелотки. Я вижу надменные ухоженные хари за стеклом машин по соседству. Я вижу издерганных уродливых теток с выражением многолетней злобы на рожах. Я вижу вселенскую скорбь в виде страшных и тощих, с грязными волосами, неопределяемого возраста мартышек, несущих на лицах следы ночных слез по поводу несложившейся жизни. Я вижу 20-летних ссыкух с торчащими над джинсами трусами и скукой на физиономиях. Я вижу среднего роста женщин с поджатыми тонкими губами и цепкими глазами стерв. Я вижу уличных праституток и каждый раз думаю –это они с утра уже здесь или еще с ночи не уходили? Тоска, безнадега, озлобленность, алчность, хамство и невоспитанность, вроде нормальная но всегда чем-то отталкивающая внешность….Вы как туча выползаете на дорогу каждое утро и подвешиваете над ней облако ненависти и враждебности. Медленно ползя мимо каждой из вас я чувствую иногда злобный, но гораздо, гораздо чаще – оценивающий взгляд...Я вижу по вашим взглядам, что вы откуда-то знаете сколько стоит моя машина, что даже сквозь слаботонированное стекло выхватываете лейблы на одежде, что мгновенно как пентиум просчитываете, сколько я могу потратить за вечер и прикидываете, как вы буде смотрецца у меня на пассажирском сиденье…Я проехал мимо, а вы уставились на следующую машину. Мы падонки? Мы бухаем с приятелями, и …бем вас в первый же день знакомства? Устав …бать праститукок в бане, ищем свежачка только для того, чтобы утолить свои зверинные инстинкты? Наигравшись –бросаем вас? Да, а …ули нам! А какого обращения вы ждете, интересно…?

Но в дороге среди вас я вижу и других. Они обычные. Они часто заспанные. Они не всегда правильно накрашены. Они иногда уже опаздывают и потому бегут не глядя по сторонам. Они разные, есть серенькие а есть обалденные красавицы. Одни стоят на остановках, другие машут такси. Одни одеты броско, другие –явно студентки…Кто-то легко ввинчивается в переполненную маршрутку, кто-то с досадой отскакивает прочь. Кто-то тащит за руку упирающегося ребенка, кто-то кучу фирменных пакетов. Их обьединяет одно – у них светятся глаза. Они счастливы. Им {Cencored} на меня и на тысячи других вокруг, {Cencored} на погоду и на то какой день недели сегодня. Им ничего не надо, у них все есть, даже если кому-то это «все» покажетцца маленьким и смешным. Они бегут на работу из дома. И дома у них все за…бись...

Их много. Их гораздо больше. Ради них хочется жить. Хочется быть мужчиной и менять мир. Хочется улыбацца. Лишь бы эти глаза не погасли.



У меня завелась женщина

Читать дальше...
Клянусь, я тут ни при чем. Она сама завелась. Видимо, материализовалась из подсознания. Причем — своего. Сначала появился запах... ну, знаете... жилой... то ли ромашками так пахнет, то ли котлетами — не разберешь. Заходишь в квартиру — и сразу можно понять, живет здесь женщина или же время от времени заглядывают подружки...
Вот так и было. Заглядывали-заглядывали... и дозаглядывалась одна из них. А что я мог поделать? Службу спасения вызывать?

Произошло это совершенно незаметно. Для меня, я хочу сказать. Она осталась вечером. Потом — утром, когда я собирался на работу — попросила оставить ключи. А по утрам я, надо заметить, всегда деморализован. Хочется побыстрее свинтить. Ну я и поддался на провокацию. Возвращаюсь домой — и все: чувствую — пропал. Какие-то невнятные тряпочки в ванной, кровать в кои-то веки заправлена, на столе — салат. Это меня и погубило...

Первое время, конечно, тяжело было. Ни тебе в кровати покурить, ни пива попить с друзьями... Да, вот у меня такие друзья — женского пола! Да, уже поздно и решили пойти ко мне... Ну и что, что помада на рубашке? Это же моя рубашка! Ну и что, что тебе ее стирать? Я сам постираю... потом как-нибудь.

Было тяжело привыкнуть к постоянно занятому телефону, заставленной полочке в ванной, тапочкам перед кроватью. Пришлось купить мобильный телефон и специальный шкафчик, больше напоминающий миниатюрное трюмо в грим-уборной. С тапочками сложнее. Среди ночи ведь не разберешь, во что ноги засунул. А потом обнаруживаешь на большом пальце правой ноги это безобразие.

Зато появилось несколько плюсов. То есть они, конечно, сомнительные, эти плюсы, но все таки... Раньше фирменным блюдом в моем доме были пельмени. С майонезом, с кетчупом или с соевым соусом. Не скажу, что они мне надоели, но... было у меня предчувствие, что на этом кулинария не заканчивается. Должно быть что-то еще. И я не ошибся.

Осознав, что у этого стихийного бедствия есть и положительные стороны, я смирился. А чтоб мои страдания не пропали даром, я решил вести наблюдения. Итак:

Наблюдение первое: это создание патологически любит чистоту. Видимо, это какой-то другой вид homo sapiens, отпочковавшийся в ходе естественной эволюции. Она способна видеть грязь на молекулярном уровне. При этом утверждает, что разносчик грязи в доме — это я. Ну почему нельзя, например, валяться на кровати в кроссовках? Во-первых, не на самой кровати, а на покрывале. Во-вторых, это мои любимые кроссовки. В-третьих, какие же они грязные? Я вчера в них попал под дождь — так что их теперь даже мыть не надо...

Наблюдение второе: на поддержание этой самой чистоты ей требуется времени ровно в пятьдесят больше, чем мне. Раньше уборка занимала у меня 5 минут раз в две недели — вытряхнуть пепельницу и собрать то, что из нее дня три как вываливалось. Перед посещением девушек производился генеральный шухер: рубашки и носки запихивались под шкаф, бутылки — за плиту, розы — в кофейник. Теперь уборка приобрела хронический и затяжной характер. На борьбу с мусором выстроились ведра, тазы, щетки, губки, тряпки и совки во главе с пылесосом. С левого фланга неприятеля теснят моющие средства, в засаду залегла швабра.

Наблюдение третье: те самые шедевры кулинарии, ранее доступные только в местах общественного питания, занимают времени на приготовление гораздо больше, чем на поедание. Причем сама она это дело есть категорически отказывается. Мотивируя это тем, что «Я пробовала в процессе». И тут же живо интересуется, вкусно ли? А зачем тогда пробовать?

Наблюдение четвертое: ест эта нимфа ничуть не меньше взрослого мужика. Больше охает, читает и обсуждает с подругами диеты — да. Завела весы. Становится на них каждое утро с видом оскорбленной невинности. Пытается делать гимнастику. После этого умиротворенно лопает колбасу. Всякие «кефир и яблоко» — миф, выдуманный глянцевыми журналами. Для поддержания этого мифа придумываются всевозможные ухищрения. Например, малюсенькая тарелка. В которую зато можно положить добавку... Если на ужин есть торт — это настоящая мелодрама. Со всеми необходимыми атрибутами: искушение, борьба чувства с долгом и, наконец — финал — полное самопожертвование. Торт победил, зрители (в душе) рукоплещут. Не дай бог рукоплескать на самом деле — слез будет целый тазик.

Наблюдение пятое: она убеждена, что слезы — это панацея от всех неприятностей. Слезоизвержение может быть вызвано тысячью и одной причинами: не понравилась стрижка, наступили на ногу в трамвае, некрасиво порезана картошка в супе, просто плохое настроение. Не приведи господь не броситься немедля на утешение! Следует риторическая эскапада под девизом «Ты меня не любишь», и слезоизвержение перерастает в слезопад, который заканчивается опять-таки обвинением: «Из-за тебя, чурбана бесчувственного, у меня покраснели веки»... неудивительно... у меня бы их просто смыло уже.

Наблюдение шестое (точнее не наблюдение, а хроника катастрофы): она постоянно говорит. Ее речь напоминает помесь потока сознания и песен народов крайнего севера «Чего вижу, о том пою». Она говорит часами. Она говорит так самозабвенно, как будто то, о чем она не скажет — не существует на самом деле. Это, видимо, какая-то форма искусства. Причем искусства ради искусства, поскольку не предполагает ответной реакции. Достаточно вставлять (если успеешь) «м-м-м», «угу», «да ты что», еще лучше — «а ты что», «а она что» — и свободный вечер тебе обеспечен. Можно читать, пить пиво, смотреть телевизор. Все собираюсь провести эксперимент — записать эти сакральные фразы, включить магнитофон и уйти куда-нибудь. Пленки хватит на 45 минут, да еще автореверс...

Наблюдение седьмое: ее подруги. Точнее — ее загадочные с ними отношения. Любовью, а тем более дружбой этот мазохизм назвать нельзя. Уверен, что без подруг было бы спокойнее. Может быть, именно для этого они и нужны? Может быть, ей просто необходимо из-за чего-нибудь постоянно терзаться? Зачем, например, хвастать подруге по телефону новой прической? Во-первых, она по телефону ни фига не видит. Но немедленно захочет сделать себе что-нибудь еще более сногсшибающее. Во-вторых, она никогда не скажет «здорово» или хотя бы «пойдет». Она непременно заявит, что надо бы вот тут покороче, вот тут завить, а еще лучше вообще побриться наголо «с такими-то волосами».

Наблюдение восьмое: телевизор вообще и сериалы в частности. Она смотрит сериалы самозабвенно, упоенно, фанатично. Она помнит такие подробности, о которых даже не подозревал режиссер (если у этого безобразия бывают режиссеры). Она смотрит каждую серию по два раза и, дай ей волю, записывала бы их на видео. Убедил я ее этого не делать очень просто: я подсчитал, что сериал, длящийся полгода, просто физически не поместится в нашей квартире. По крайней мере, пока там есть я. Мне будет мало оставшихся там 2,38 квадратных метров. Это ее не убедило. Тогда я напомнил ей, сколько пыли скопится на таком количестве кассет.

Наблюдение девятое: у нее фантастическая память. Она помнит день нашего знакомства и во что была тогда одета, но не помнит, что я ненавижу молоко с пенками. Она помнит день ангела троюродной тетки, но не помнит, куда засунула чековую книжку. Она помнит имена всех лиц женского пола, которые имели глупость представиться по телефону. Она помнит все, что я ей обещал...

Нельзя сказать, что эти наблюдения дались мне малой кровью. Чтобы составить полное представление о торнадо, необходимо залезть в самую его сердцевину. Пройти все круги обид, непониманий, мелких и крупных ссор. Она трижды собирала свои вещи. Дважды выкидывала мои. Пыталась не разговаривать со мной (искренне считая, что это такое наказание). Но дело в том, что в самом центре бури есть островок спокойствия. И когда достигаешь его — понимаешь: все, деваться некуда. Чтобы из него выбраться, необходимо проделать еще раз этот путь. Но уже в обратном направлении...

Я уже не попадаю ночью ногой в ее тапки. Я уже не путаю свою пену для бритья с ее муссом для укладки. Я привык к визитам подруг и научился их различать («на ощупь» — ехидно добавляет она из-за спины). Я уже запутался, где заканчиваюсь я и начинается она... Видимо это то, что можно назвать судьбой...
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
starter
сообщение 9.4.2007, 08:43
Сообщение #29


Главный инженер
*****

Группа: Пользователи
Сообщений: 1 017
0 0 Регистрация: 26.1.2007
Из: Мончегорск
Пользователь №: 279
Спасибо сказали: раз(а)



(IMG:style_emoticons/default/biggrin.gif)
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Mescalito
сообщение 9.4.2007, 09:01
Сообщение #30


Главный инженер
*****

Группа: Супер пользователи
Сообщений: 2 016
0 0 Регистрация: 18.8.2006
Пользователь №: 21
Спасибо сказали: раз(а)



Цитата(Qwer @ 4.4.2007, 12:38) *

Каждое утро я еду на работу....

ЗачОтная штука! (IMG:style_emoticons/default/good.gif)
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
sanches
сообщение 10.4.2007, 16:42
Сообщение #31


Главный специалист
****

Группа: Пользователи
Сообщений: 971
0 0 Регистрация: 1.9.2006
Из: Мончегорск
Пользователь №: 84
Спасибо сказали: раз(а)



ТАК НАДО
Жила была маленькая девочка, Читать дальше...
в своем маленьком сказочном мирке под названием «детдом Радуга». В ее жизни было много радости. Начиная с того момента, как распухшие, от «голодной» жизни, феи-воспиталки не человеческим голосом орали ей подъем. И заканчивая тем, что друзья-гоблины постоянно прятали ее протез ноги, когда она засыпала. Но не смотря на все это, девочка знала, что светлого в жизни по горло. Только как сделать так, чтобы оно тебя накрыло? «Надо стать быстрее взрослой, ведь взрослые постоянно командуют, а значит и владеют этим счастьем, так как жизнь они держат в руках», - рассуждала девчушка, оставшесь бес подарка в ночь на новый год. «А как это сделать? Может надо научиться курить?!!! Ведь только взрослые курят. Точно! А кто поможет? Ну конечно он!!!», - с твердой решимостью сказала она себе и встала с постели в поисках его. Его она нашла в клубах дыма, слушающего спокойную завораживающею музыку, валяющегося на своей койке в полном оцепенении.
Вопрос о счастье интересовал не только девчушку. В радуге нес вахту сторожем пожизненный студент Некифр. У него в жизни вместо счастья была темная дырень, которую заполняла всякая дурь. А проблемы все время обнимали его и затягивали постоянно к противоположному, мрачному полюсу жизни, где нет покоя и расслабления. Но перед новым годом у Некишича появился передых. У него получилось выйти на академ, так что вопрос о отчислении встал за горизонтом. На днях ему попала в руки какая то трава, которая очень согревала сознание и уносила в колыбель забвения и истины. Ну и конечно в эту раковую ночь бес нее Некифр на вахтовку выйти не решился.
« ну че ты, опять в глюках что ли?», - спросила у тела девочка. Реакция отрицательная.
Девочке дядя Некифр нравился. Всегда не против был ее визитов к нему в коморку. А ему нравилось разубеждать дурнушку в том что дед мороза нет, и родители не придут, и т. д. Но девчушка не обижалась, а наоборот рада была ему доказать обратное. И после некоторого времени Некифр, понимая что детей не переубедишь, пока сами на это не на ступят, молча соглашался.
« че теперь делать?», - услышала свои мысли девочка, и тут ее взгляд упал на какой то
стеклянный сосуд с трубкой. В него было на сыпано какое то зелье. «что за укроп, наверно его и курят?», - ну, естественно, после некоторого раздумья, взяла рядом лежащую зажигалку, прикинула как к этому сосуду подойти и как курить, и взорвала дело. Первая затяжка далась с трудом и одарила ее минутным кашлем. Но решимость не пропала и она приложилась еще несколько раз… все что успела девочка – это упасть на пол и посмотреть на часы, они начали поглощать ее сущность и ее время своими величаем и степенностью…
пришла в себя когда маленький, на кривых ножках, в красном колпаке и такого же цвета шубейке, зеленный человечек дергал ее за вату. Она не задавалась вопросом кто это. Ее интересовало больше почему вата растет прямо из лица и не отрывается.
- зачем ты дергаешь меня, мне ведь больно, прекрати.
- некогда нам тут рассуждать о боли и страданиях, пора в сани, работа ждет , - говорил уродец.
- а откуда у меня на лице такие заросли? – не слушая его задалась вопросом девчушка.
- ну чего не понять, вата это, тебе полагается, – нервно отвечал коротыш.
-раньше вата мне полагалась после уколов, и я не думала что она и по другому используется.
- ну блин, зависли, вата вещь непостижимая. Ее можно катать, как по жизни делает твой друг сторож, можно и накрываться как делаешь ты порой. А иногда раз в год у кого нибуть она из лица прет, сегодня ты! Все поехали.
-стой куда поехали, кто ты такой, и что я тут забыла?
- короче, ты теперь дет мороз, борода из ваты. Едем подарки развозить. А я старый эльф, тебя контролировать буду!
Девочка в шоке….
- Какая я дет мороз? Хочу обратно в койку!!!
- Пока дело не сделаешь ничего не получатся, и потом, я тебя награжу.
Тут до девочки дошла вся безысходность всей ситуации. Она поняла, что пока не сделает что от нее хотят, обратно не попадет.
- А как наградишь?
- Потом узнаешь, поехали.
Зелень щелкнула пальцами, и появилась упряжка, как положено у дет морозов, с оленями. Как только они в нее сели, сразу взмылись к звездам.
- Всех охватить не успеем, придется только избранными заняться.
- А кто такие?
- Детки богатых, конечно. Только у них все привилегии.
- Но это не честно, я знаю тех кому подарки нужней, а им их мамаши пусть дарят.
- Это не нам с тобой решать, нам делать нужно дело. Разве ты не понимаешь, что это все прописано судьбой?! Ведь ты хотела же стать взрослой, так что переваривай это. Вот первый дом, вот твой мешок, суй руку, доставай, кидай в трубу.
Сунув руку в мешок, девочка нашла там настоящего, живого, розового пони.
- Я это хочу себе оставить! Почему я должна дарить его какой то Мальневой бяке, у которой в жизни и так все есть? – недоуменно поинтересовалось девочка.
- Во первых : даришь не ты, а судьба, которая просто тебя выбрала чтобы свой подарок донести. А во вторых : тебе другое положено. А в третьих : НЕКОГДА НАМ!!!
- это не честно!!!
- честно, не честно, со судьбою не поспоришь. Кому то все с неба валится, а тебе надо работать чтобы этого достичь!
И девочке, как всегда в жизни у ней и было, пришлось молча согласиться со взрослым произволом. Но после пояснений она немного поняла, как устроен мир, и почему все сладкое не ей доставалось. Это осознание опустошило ее полку в разуме с понятиями, и потихоньку, пока она работала, раскладывало новые постулаты.
Сколько они катались не важно. После проделанной работы эльф сунул ей в руки коробку с бантиком, в которой что то тикало.
- что это?
- Ща узнаешь, просто возьми и кинь ее вниз.
- зачем? Ведь это мой подарок.
- он в этом заключается.
Девочка поняла, что со старым эльфом спорить смысла нет, он все знает на перед. Взяла коробку и бросила вниз. Когда она решила посмотреть что дальше будет, то увидела что подарок летит прям на ее дет дом. И когда коробка приземляется, дед дом взлетает на воздух.
Девочка судорожно хватает тварь за грудки и трясет изо всех сил.
- куда мне теперь идти? Где я буду спать и кто меня теперь накормит?!!!
- а а а , то тоже, ощутила ценность своего, молодец! Это твой подарок, не теряй его. Да же когда совсем тебя достанут, знай ты находишься в лучшем положении чем могла находиться в данный момент!
И с этими словами эльф просто бес церемоний вышвырнул ее из саней.
Так ее первый трип и закончился. Очнулась она так же уставившись на часы. Окинула комнату беглым взглядом – все на месте. И даже Некифр все так же валялся на кровати. Она еще некоторое время переваривала что с ней произошло, пока ее внимание не остановилось на стороже; он все также неподвижно лежал на шконке. «Наверно умер»,-подымала девчушка. «ну ничего не поделаешь – это лучшее, что с ним могло произойти в данный момент».

С такой мыслью она и пошла спать. Только, жалости она к себе больше не испытавала, т.к. на этот НГ ей подарили самый лучшый подарок.

(сигареты так и не начела курить )


ЗЫ
Ну конечно хочется добавить, не судите строго


Сообщение отредактировал sanches - 10.4.2007, 16:43
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Qwer
сообщение 11.4.2007, 10:39
Сообщение #32


Рабочий


Группа: Пользователи
Сообщений: 79
0 0 Регистрация: 26.12.2006
Из: сам не знаю
Пользователь №: 246
Спасибо сказали: раз(а)



Найденыш Читать дальше...

Свою жену Вова нашел на улице. Она стояла около метро Свиблово и грустно пела «Ах ты, степь широкая». На часах было полчетвертого утра и крепко выпивший Вова решил, что эта девушка вполне может скрасить ему ночь. Девушка испортила Вове жизнь.

Наутро тяжелобольной Вова обнаружил, что девица вовсю хозяйничает на кухне. Поначалу он обрадовался, но его в течение минуты одели и выгнали на улицу за картошкой, яйцами и кефиром. Разумеется, Вова купил пива и сигарет. Выпив бутылку пива, он ощутил прилив сил и купил еще презервативов. По возвращении Вова узнал, что у него дома есть скалка.

Вечером оккупантка заявила, что секс будет только после свадьбы. До свадьбы Вове был выделен матрас на кухне. Впервые в жизни ему пришлось ждать полтора часа, пока освободится ванная. Ворочаясь на жестком матрасе, Вова наконец вспомнил, что прошлой ночью и секса-то не было.

Утром пришедший в себя Вова решил показать, кто в доме хозяин. Получилось очень убедительно и грозно. Правда, результат оказался странным. Новоявленная сожительница внимательно выслушала его, сказала «тебе пора на работу, дорогой», *цензура*кнула ошеломленного Вову в щечку и выпроводила за порог.

Когда «дорогой» Вова вернулся с работы, то обнаружил, что в доме появились новые занавески, идиотский коврик в прихожей и серая кошка. В ярости Вова приказал всему этому барахлу убираться из его дома. Кошка прошла мимо, равнодушно мазнула по Вове хвостом и удалилась на кухню есть рыбу. Девица выглянула с кухни, мило улыбнулась и сказала, что пора ужинать. Вова объявил, что либо уйдет девица со своим скарбом, включая кошку, либо уйдет он. Этот вялый интеллигентский ультиматум был тут же дезавуирован. «Ну куда ты пойдешь на ночь глядя, дорогой?» - спросили у него. Вова пошел мыть руки.

На свадьбу родственники жены подарили сервиз на девяносто шесть персон, хотя Вова всем говорил, что дарить надо деньги. Пьяненький тесть отозвал Вову в сторону и сказал, что весной все они поедут на дачу «садить кортошку». Теща, само собой, потребовала называть ее мамой. В первую брачную ночь дорвавшийся Вова долго и яростно трахал жену, мстя ей за все. Мести не получилось – жене все это явно нравилось.

Весной, на посадке «кортошки», до Вовы дошло, что от его прежней жизни не осталось камня на камне. Жена запрещала ему: пить, встречаться с друзьями, смотреть футбол, глазеть в окно, ковырять в носу, чесать в паху, *цензура*ь ее в любые дни, кроме субботы. Вова стоял, опершись на лопату и смотрел в бескрайнее поле, пытаясь понять, что он может противопоставить смолотившей его машине. Проблема заключалась в том, что никакого физического или морального насилия к нему не применялось, все делалось мягко и улыбчиво. Он вспомнил Льва Евгеньевича из «Покровских ворот». Того от схожей беды увезли на мотоцикле. Вова задумался – а куда увезли-то? Теща толкнула его сзади ведром с картошкой – работай, зять, работай.

За два года Вова присмирел. В жизни появились свои плюсы – он стал больше работать, а значит, и зарабатывать, дома всегда ждал вкусный ужин, он забыл, что такое стирка и уборка. Он покойно, как старый мерин, тянул свою повозку. Как-то вечером, выпив на даче с тестем по бутылке пива (теперь ему это позволялось), Вова вышел на улицу помочиться. Стряхивая последние капли во влажную траву, он услышал странные звуки. Вроде где-то мяукала кошка. Вова пошел к калитке, откуда раздавались эти звуки. Под забором стояла старая коляска. В ней, завернутый в грязное белье, тихо и надрывно плакал младенец. Какое-то время Вова в остолбенении смотрел на красное сморщенное личико, потом схватил кулек с младенцем и ринулся в дом.

- К калитке подбросили, - коротко сказал он, лихорадочно разматывая ребенка.
- Это тут рядом у нас детдом, вот несли небось, да решили не возиться. Надо его отвезти туда, - сказала теща.
– Давай, Володя, заворачивай его обратно, - добавила жена, потягиваясь.
- Завали [цензура], сука! – Вова рявкнул так, что в доме сразу стало холодно и тихо.
Жену бросило в пот, у тещи лязгнули зубы. Вова повернулся к тестю.
- А ты, старый хрыч, бегом заводи свою трахому! И если она не заведется, я жиклеры из нее тебе в *цензура* вставлю, понял?
Теща пихнула тестя локтем в бок – давай, двигай.
В машине Вова прижимал к себе ревущего ребенка и пытался накормить его купленным по дороге молоком.

- Если я еще хоть раз, - тихо и бешено говорил Вова жене, - приду с работы и увижу, что ребенок у тебя плачет, то ты вылетишь отсюда на {Cencored}. Не сможешь стать ему хорошей матерью – станешь разведенной бабой без средств к существованию. Кормиться будешь «кортошкой», которую твой папочка сажает.
Жена пыталась что-то возразить, но Вова уже возился с сыном и ее не слушал. Сын радостно смеялся и дергал счастливого отца за волосы.

Когда у сына вылез первый зуб, Вова на радостях нажрался как свинья. Придя домой, он со вкусом отодрал жену на кухонном столе. Полгода сына Вова отпраздновал в лесу, на шашлыках с друзьями. Жену он с собой не звал, но та поехала и бережно нянчила ребенка, пока Вова пил водку, орал песни, голышом прыгал с обрыва в реку и спал у костра. Поздно вечером, когда они вернулись домой, она сделала пьяному Вове [цензура].

Первое слово сына стало все-таки «мама».

Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Qwer
сообщение 17.4.2007, 10:12
Сообщение #33


Рабочий


Группа: Пользователи
Сообщений: 79
0 0 Регистрация: 26.12.2006
Из: сам не знаю
Пользователь №: 246
Спасибо сказали: раз(а)



Позитив. Читать дальше...

Вдруг позвонили в дверь. Ни свет, ни заря, вот не спится людям. Точнее, и свет, и заря, но рановато как-то для визитов. На сонном будильнике стрелки повисли где-то около половины шестого утра, а лег я полпятого. Сквозь глазок вижу женскую фигуру в халате, она протягивает руку, чтобы снова позвонить. Пытаясь избежать неуместного в это время звона в голове, резко открываю дверь. Ирина, соседка.
- Что случилось, Ир?
- Женька не пришел ночевать.
- Так чего раньше не зашла? Утро уже. Когда последний раз с ним говорила?
- Часов в десять вечера, сказал, что задержится, чтоб не ждала и не волновалась. Вот часов до трех и не волновалась. В три начала звонить – мобильный выключен. Что теперь делать, где его искать – ума не приложу. И ведь не было никогда такого, если задерживался, всегда звонил…
- Знаешь, что… Ты иди домой, попробуй поспать немного, думаю, найдется.
- Какое спать… Да знаю я, что ты думаешь. Нет, не было у него никого. Он человек семейный, не то что…
Она запнулась и виновато посмотрела на меня. И отчего у людей такое мнение обо мне складывается? Я улыбнулся.
- Ладно, Ириш, иди, я попробую его найти.
- Как ты его найдешь…
- Найду, Ир, иди.
Она странно на меня посмотрела, так смотрят люди, которые вдруг видят очень нужную им, давно разыскиваемую вещь в соседнем магазине, отчаявшись уже найти ее где бы то ни было. Кивнула и ушла к себе.

Женька-Женька… Сколько лет себя помню, вечно ты был «тихоней» для Ирки, и всегда своим-любимым-единственным для целой армии девчонок. Понятное дело, увлекся, забылся, уснул, с кем не бывает. И все же что-то мешало мне просто взять и лечь спать. Я вздохнул и пошел одеваться, заодно выискивая по карманам сигареты. Закурил, решил выйти на улицу. Не то, чтобы я рассчитывал найти его у подъезда, хотя и не исключал такой возможности, просто хотелось выйти на воздух.

На улице светало, и, вроде даже какие-то птицы пели. Во дворе, у детской песочницы, сидел человек и крошил хлеб урчащим голубям. Женька. Я подошел к нему.
- Привет. Давно сидишь?
- Привет. Всю ночь.
- Тебя Ирка ищет. Ты позвонить мог?
- Мог… О! В этом-то все и дело. Мог. Я не мог не позвонить, я всегда звонил. А вот сегодня решил не звонить. И дома не ночевать. А Катьку обманул, сказал, домой еду. Как Ленин наш, Ульянов, помнишь, в анекдоте? Жене говорю, что…
- Жень, там Крупская твоя волнуется очень. Что случилось?
- Все случилось. Ну, или ничего. Просто позвонил я Ирке, что задерживаюсь – работы еще много было и думаю – а не плюнуть ли мне на нее? На работу. Ну, и на Иру заодно. Катька позвонила – и на Катьку плюнуть. Раз в жизни сделать то, чего мне, понимаешь, именно мне больше всего хочется.
- А что, обычно ты делаешь то, чего тебе не хочется?
- Конечно! То, что надо, надо кому-то, понимаешь, то, что положено.
- Слушай, пойдем домой, холодно что-то.
- Видишь, ты предлагаешь мне пойти к тебе домой, потому что тебе этого хочется, потому что тебе холодно. И я пошел бы, но я решил, что…
- Да ладно, не заводись, я просто предложил, твое дело – идти – не идти.
- А я вдруг вчера подумал – чего мне больше всего хочется? И, знаешь, купил портвейна. Самого дешевого, им бы стены красить, помнишь, мы после выпускного пили? Вот. Захотелось вдруг. Так, как раньше, в подъезде… Знаешь, какой кайф…
- Знаю, я с выпускного так и не останавливался, - улыбнулся я.
- А потом я гулял по улицам и думал, как я жил все эти годы, что делал, почему я стал тем, кем я стал? Понимаешь ты меня? Мне вдруг стало нравиться, что я делаю не то, чего сам хочу, а то, чего хотят от меня другие. Понимаешь?
Я понимал. Женька, тот веселый Женька, который все время что-то придумывал, какие-то шутки, розыгрыши, этот весельчак после школы вдруг женился на Ирине, маленьком сером воробушке, и стал другим. Стал серьезным, ответственным. Перестал плеваться жеваной бумагой, воровать шпагу с памятника Сервантесу и учиться летать с самодельными крыльями из брезента. Стал скучным. Наверное, взрослым. Все стали такими, кроме, пожалуй, меня, разгильдяя, но он – раньше всех. Первый повзрослевший. Только я не знал, что это так расстроит его десять лет спустя. Хотя не думаю, что до вчерашнего дня это так его волновало.
- И я подумал, черт, я ведь завтра проснусь, и опять буду таким, как был, делать все, что положено, то, что хочет Ира, шеф, Катя, мама, окружающие, я опять буду жить чужой, не своей жизнью. И буду скучен и противен сам себе по утрам. Но сегодня я этот подарок себе сделаю. И сделал!
- Ладно Жень, хоть ты и не хочешь делать того, чего хотят от тебя другие, но, может, пойдем? Я так спать хочу. А тебя Ирка заждалась…
- Ладно, нудятина, пошли, только помоги мне перед этим кое-что спрятать.
И он раскрыл большую спортивную сумку, в ней лежала шпага Сервантеса и брезентовые крылья.

Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Qwer
сообщение 23.4.2007, 13:50
Сообщение #34


Рабочий


Группа: Пользователи
Сообщений: 79
0 0 Регистрация: 26.12.2006
Из: сам не знаю
Пользователь №: 246
Спасибо сказали: раз(а)



Рыбалка….Читать дальше...
Настоящая! Зимняя! Отец меня с собой взял! Вот он, рядом стоит, курит и посмеивается, глядя, как я с упоением терзаю лед Негето шнековым буром… «Ладно, ящик разбери пока…» — бросает отец, забирая у меня бур. Ну и что, подумаешь, главное, что я свою лепту внес, вон, сантиметров 10, а то и все 15 пробурил! «Так, это моя удочка, а эти три — батины, а "косынки» он пусть сам разбирает, запутаю еще…« — размышляю я, пока отец без видимых усилий проходит оставшиеся полтора метра льда, отделяющих нас от вод озера Негето, в котором плещется рыба. Нет, РЫБА! Ведь не может же мне на крючок пойматься обычная рыбешка, на первой в моей жизни зимней рыбалке?! Конечно же, это будет РЫБА! Нет, даже РЫБИЩА!

Шшффухх…Озерная вода фонтаном выплескивается из наконец то пробуренной ледяной шахты….Ага, первая лунка есть! Для меня, конечно же. Так, рыбацкий ящик вместо стула, червяк на крючке, мормышку в воду! Сидим, ждем….Не, я не понял, где рыба то?! Не, ну так не честно, вон отец уже руками перебирает, что то из лунки тянет…Ну нечестно так!!! Стоп! Вода в лунке слегка поднимается, значит…Значит….Значит, какая то рыбина подошла! Есть! Путаясь от волнения в леске, тяну свою (Свою!!! Первую!!!) добычу. Ух ты! УРРРРА!!!
»Ну большая ведь…Вон какая сорога!« — обиженно бормочу я, глядя на сперва вздрогнувших от моего радостного вопля, а теперь ржущих в голос мужиков вокруг. И батя с ними тоже смеется….Ну и ладно…И пусть смеются, а я пока еще поймаю. Есть! Еще одна!….
»Эххх…Пацаны в школе обзавидуются! Вон, дядь Миша своего Серегу с собой не взял! А меня отец взял!«. Хочется орать от счастья. Огромный, ослепительно белый ледяной панцирь Негето усеян фигурками рыбаков, издали здорово смахивающих на муравьев, редкие деревца виднеются на плохо различимом отсюда берегу, кррррасота! Только небо посерело, жаль, утром такое чистое было!
Белизна озера все быстрее наливается синевой….Отец машет издали, сворачивайся. Да, пора уже….Рыбы и так полный рюкзак. Гляжу на часы (»Командирские«, подарок брата на 11 лет, вот уж месяц, как главный предмет зависти одноклассников!), уже 4 дня, часам к 8 дома будем, мама уху сготовит…А уж завтра в школе как я всем рассказывать буду! И даже врать не особо придется, вон сколько поймали! Не спеша устраиваемся в теплой будке "Урала»-вахтовки, я у окна, естественно. Вовремя уехали, ветер поднялся, да и снег все сильней….И чего это Михалыч, водитель наш, такой озабоченный? Едем, приятная усталость во всем теле, пальцы красные, распухли от ледяной воды. Жаль, до школы все пройдет, а то бы девчонкам показал, как трудно настоящим мужикам рыба достается! Эх, а пурга то как разыгралась! За окном ничего не видно, сплошная пелена! Ну да ладно, домой доберемся, там хорошо, там и пурга не страшна….
УРРРРР….Истошно ревет двигатель, все три моста перемешивают снег. На месте стоим почему то, а двигатель работает, и колеса вращаются, странно… И мужики все вдруг замолчали, а ведь как галдели до этого…Распахивается дверь будки, заглядывает Михалыч, «Мужики, сели. Сбился я, зимника не видно, пуржит. Откапывать надо, сами всё понимаете…» Вот это да! Я и не знал, что отец так материться умеет! Мужики вереницей тянутся к распахнутой двери будки и пропадают там, в морозной снежной мгле. Дверь захлопывается. На мгновение становится жутковато. Я один во всей вахтовке. А, ладно, ерунда. Они же взрослые, они всё могут! Впадаю в полудрему…А ведь два часа уже прошло….И что они там возятся? Изредка кто нибудь залетает в будку и греется у обогревателя. Пять часов… Да что ж это, когда ж мы дома будем, что, мама уху ночью готовить будет, что ли?!…. Резкий толчок будит меня. Тронулись. Сонно смотрю на часы. 2 ночи, ничего себе!
У нашего, Нового вагонгородка выходим вчетвером, вахтовка уходит дальше, к Старому. Идем мимо вагончика дядь Миши, окно светится и в нем силуэт, тёть Таня, похоже. И чего ей не спится, 5 утра уже… Дядь Миша неслышно что то кричит отцу сквозь пургу и ныряет в пристрой. А вот и балок дяди Рустама, скоро и наш вагончик. Странно, и у него свет горит, и тетя Галия в окне маячит…А вот мы и дома. И мама окаменела у окна. Перед глазами все плывет…Спать…И почему мама такая бледная? И зачем плакать…А уж на отца кричать то зачем…И меня все время зачем то вспоминает…Спать….Сквозь сон вяло ощущаю, как меня раздевают и укладывают…Слышны голоса, мамин, со всхлипами, и отцовский извиняющийся ….
Лишь через несколько лет я узнал, что за две недели до нашей рыбалки точно так же сбились с дороги рыбаки из соседней автоколонны. Топливо кончилось, все, что могло гореть, было сожжено. Когда спустя несколько дней пурга утихла, пробившаяся помощь смогла лишь забрать окоченевшие тела 15 человек. И это был не первый и не последний случай…..

Север не прощает ошибок….Его ледяное безмолвие безразлично ко всему и всем…И человек для него — лишь досадная помеха его вечному сну….

12 января 2006 года, при возвращении с трассы Тарко-Сале — Новый Уренгой, в 56-ти градусный мороз, сбился с дороги и заглох «Урал»-вахтовка. 8 человек спешили к своим семьям. К женам…К детям…. Не успели……Вечная им память и низкий поклон всем тем, кто, несмотря ни на что, продолжает жить и трудиться на Крайнем Севере.

Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Vvv7
сообщение 26.4.2007, 10:10
Сообщение #35


Бригадир
*

Группа: Пользователи
Сообщений: 249
0 0 Регистрация: 27.9.2006
Пользователь №: 132
Спасибо сказали: раз(а)



не за долго до смерти .

Читать дальше...

Я стоял на балконе семнадцатого этажа и смотрел на суету внизу.....

А посмотреть было на что. Там разворачивалась прямо таки драма... Кто-то окровавленный (мне правда почти не видно было крови, но я точно знал что она есть) лежал на земле и стонал (опять же - мне то не слышно было, но что может еще делать израненный человек ?). Кто-то уже и стонать не мог - слишком мало от него осталось. Вокруг них суетились люди, стараясь помочь. Иногда кто-то и добровольцев сам становился пострадавшим - сверху с некоторой периодичностью обваливались куски здания, либо из дверей и окон вырывались столбы огня.
Толпы зевак в некотором отдалении в принципе делали то же самое, что и я сейчас - глазели, но было между нами маленькое отличие... Я стоял на балконе этого самого здания. Я умирал. Вернее в тот момент я еще был жив и большей степенью невредим. Но другого исхода не предвиделось - верхние этажи обвалились внутрь. Коридор полыхал огнем. А машины пожарные не могли подъехать из-за завалов это раз, из-за регулярно повторяющихся вспышек пламени, это два. Да если бы и подъехали - до семнадцатого этажа вряд ли бы достали...
Зато с другой стороны, трещины в стене становились все больше и балкон грозился просто обвалиться нафиг вместе с еще несколькими этажами и жизнями.
Слышны были крики из запертых завалами комнат. Кто-то звал на помощь, кто-то пытался выбраться сам. Но я был реалистом. Я видел что это невозможно. Я просто стоял. Мог бы и походить конечно, но что толку?

Смотреть на панику внизу мне надоело. Чем бы еще заняться... Я достал телефон и позвонил любимой. Интересно... всегда было интересно, что чувствует человек перед смертью... например когда его ведут на эшафот... Не знаю что чувствовали они, а я - ничего. Страх прошел, лишь только я осознал неизбежность. Желание спастись - тогда же. Жить хотелось конечно же... Но так уж вышло.
- Да? - раздалось в трубке. Я на секунду опешил. Что сказать то? "Извини родная, я сейчас умру..."??? Я ответил как обычно.
- Привет, малыш...
- Привет, Карлсон - засмеялась она. Сто раз эта шутка повторяется, и еще ни разу не приелась... она так смешно это говорит.. я иногда даже просил специально так сказать - мне всегда это поднимало настроение. Так и сейчас.
- Что делаешь? - стандартный вопрос.
- Да ничего особенно. Сейчас вот документы отправила... Представляешь.. тут ... помнишь я говорила про поставщиков из Швеции?
- Ну да.
- Так вот они подписали контракт и теперь я буду получать 5 процентов от суммы сделок... классно? - ее голос сорвался на детский фальцет и она засмеялась.
- Это хорошо, солнышко. Я же говорил, что у тебя все получится.
- Ага, ага !!! Я молодец у тебя, правда?
- Конечно. - на меня навалилась грусть. Оно и не удивительно.
- А еще...
- Котенок! - я перебил ее. Но "уходить" по английски не хотелось.
- Да?
- Я тебя люблю... Ты самое лучшее что у меня было в жизни... - голос начинал предательски дрожать.
- Я тебя тоже! Ты же знаешь... поему ты грустишь.. что-то случилось? - вот жешь блин. Выдал таки меня голос.
- Нет, малыш. Просто хотел чтобы ты знала. Хотел тебе это еще раз сказать. А что, нельзя? - попытался отшутится я.
Молчание. Не поверила... Да уж, в такой ситуации актерское мастерство как то отшиблось...
- Слушай... тут такое дело... У меня батарея садится в телефоне. -врать не хотелось, но что делать... - А мне мать должна звонить. Если мне не дозвонится, то наверняка тебе звякнет. Передай ей, что приехать не смогу... И что я ее очень люблю...
Мелькнула мысль, что лучше бы самому позвонить ей. Но я посмотрел на все более проседающий балкон и понял что не успею.
- ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ????
- Тю ! Ну просто передай !!!! Тяжело что ли?
- Хорошо...
- Пока, малыш... Я тебя люблю... Я всегда буду тебя любить... Всю жизнь...
- Я тоже... Позвони мне позже чуть, как освободишься.
- Если смогу...
Я положил трубку и вытер слезинку с щеки. Никогда не плакал. Я подошел опять к перилам. Но вниз смотреть не стал. Сзади послышался треск... Я стоял и смотрел на небо. Потом на свою правую руку - на безымянном пальце кольцо... серебряное... еще серебряное. Она мне его подарила, когда подавали заявление. Через две недели должно было стать золотым...
С жутким грохотом обвалилась стена и балкон вместе с ней. Вся эта груда камней полетела вниз, прямо на таки подъехавшую пожарную машину.
Я смотрел на кольцо. Я всю оставшуюся жизнь смотрел на кольцо.
Я тебя люблю... Я всегда буду тебя любить... Всю жизнь... И даже больше...
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Carthman
сообщение 26.4.2007, 10:27
Сообщение #36


Главный инженер
*****

Группа: Супер пользователи
Сообщений: 1 335
0 0 Регистрация: 3.10.2006
Пользователь №: 140
Спасибо сказали: раз(а)



К годовщине аварии на Чернобыльской АЭС выкладываю этот материал. Не забыли? Это сегодня. В 23 часа (не помню по какой программе) будет док. фильм про аварию. "3 дня молчания", вроде, называется.
Итак, "Монолог жены погибшего пожарника". Особо впечатлительным не читать.
Читать дальше...

"Я не знаю, о чем рассказывать... О смерти или о любви? Или это одно и
то же... О чем?
... Мы недавно поженились. Еще ходили по улице и держались за руки,
даже если в магазин шли... Я говорила ему: "Я тебя люблю". Но я еще не
знала, как я его любила... Не представляла... Жили мы в общежитии пожарной
части, где он служил. На втором этаже. И там еще три молодые семьи, на всех
одна кухня. А внизу, на первом этаже стояли машины. Красные пожарные машины.
Это была его служба. Всегда я в курсе: где он, что с ним? Среди ночи слышу
какой-то шум. Выглянула в окно. Он увидел меня: "Закрой форточки и ложись
спать. На станции пожар. Я скоро буду".
Самого взрыва я не видела. Только пламя. Все, словно светилось... Все
небо... Высокое пламя. Копоть. Жар страшный. А его все нет и нет. Копоть от
того, что битум горел, крыша станции была залита битумом. Ходили, потом
вспоминал, как по смоле. Сбивали пламя. Сбрасывали горящий графит ногами...
Уехали они без брезентовых костюмов, как были в одних рубашках, так и
уехали. Их не предупредили, их вызвали на обыкновенный пожар...
Четыре часа... Пять часов... Шесть... В шесть мы с ним собирались ехать
к его родителям. Сажать картошку. От города Припять до деревни Сперижье, где
жили его родители, сорок километров. Сеять, пахать... Его любимые работы...
Мать часто вспоминала, как не хотели они с отцом отпускать его в город, даже
новый дом построили. Забрали в армию. Служил в Москве в пожарных войсках, и
когда вернулся: только в пожарники! Ничего другого не признавал. (Молчит.)
Иногда будто слышу его голос... Живой... Даже фотографии так на меня не
действуют, как голос. Но он никогда меня не зовет... И во сне... Это я его
зову...
Семь часов... В семь часов мне передали, что он в больнице. Я побежала,
но вокруг больницы уже стояла кольцом милиция, никого не пускали. Одни
машины "Скорой помощи" заезжали. Милиционеры кричали: машины зашкаливают, не
приближайтесь. Не одна я, все жены прибежали, все, у кого мужья в эту ночь
оказались на станции. Я бросилась искать свою знакомую, она работала врачом
в этой больнице. Схватила ее за халат, когда она выходила из машины:
"Пропусти меня!" - "Не могу! С ним плохо. С ними со всеми плохо". Держу ее:
"Только посмотреть". "Ладно, - говорит, - тогда бежим. На
пятнадцать-двадцать минут". Я увидела его... Отекший весь, опухший... Глаз
почти нет... "Надо молока. Много молока! - сказала мне знакомая. - Чтобы они
выпили хотя бы по три литра". - "Но он не пьет молоко". - "Сейчас будет
пить". Многие врачи, медсестры, особенно санитарки этой больницы через
какое-то время заболеют... Умрут... Но никто тогда этого не знал...
В десять утра умер оператор Шишенок... Он умер первым... В первый
день... Мы узнали, что под развалинами остался второй - Валера Ходемчук. Так
его и не достали. Забетонировали. Но мы еще не знали, что они все -
первые...
Спрашиваю: "Васенька, что делать?" - "Уезжай отсюда! Уезжай! У тебя
будет ребенок". А я - беременная. Но как я его оставлю? Просит: "Уезжай!
Спасай ребенка!" - "Сначала я должна принести тебе молоко, а потом решим".
Прибегает моя подруга Таня Кибенок... Ее муж в этой же палате... С ней
ее отец, он на машине. Мы садимся и едем в ближайшую деревню за молоком.
Где-то три километра за городом... Покупаем много трехлитровых банок с
молоком... Шесть - чтобы хватило на всех... Но от молока их страшно рвало...
Все время теряли сознание, им ставили капельницы. Врачи почему-то твердили,
что они отравились газами, никто не говорил о радиации. А город заполнился
военной техникой, перекрыли все дороги... Перестали ходить электрички,
поезда... Мыли улицы каким-то белым порошком... Я волновалась, как же мне
завтра добраться в деревню, чтобы купить ему парного молока? Никто не
говорил о радиации... Только военные ходили в респираторах... Горожане несли
хлеб из магазинов, открытые кульки с булочками... Пирожные лежали на
лотках...
Вечером в больницу не пропустили... Море людей вокруг... Я стояла
напротив его окна, он подошел и что-то мне кричал. Так отчаянно! В толпе
кто-то расслышал: их увозят ночью в Москву. Жены сбились все в одну кучу.
Решили: поедем с ними. Пустите нас к нашим мужьям! Не имеете права! Бились,
царапались. Солдаты, уже стояли солдаты, нас отталкивали. Тогда вышел врач и
подтвердил, что они полетят на самолете в Москву, но нам нужно принести им
одежду, - та, в которой они были на станции, сгорела. Автобусы уже не
ходили, и мы бегом через весь город. Прибежали с сумками, а самолет уже
улетел... Нас специально обманули... Чтобы мы не кричали, не плакали...
Ночь... По одну сторону улицы автобусы, сотни автобусов (уже готовили
город к эвакуации), а по другую сторону - сотни пожарных машин. Пригнали
отовсюду. Вся улица в белой пене... Мы по ней идем... Ругаемся и плачем...
По радио объявили, что, возможно, город эвакуируют на три-пять дней,
возьмите с собой теплые вещи и спортивные костюмы, будете жить в лесах. В
палатках. Люди даже обрадовались: на природу! Встретим там Первое мая.
Необычно. Готовили в дорогу шашлыки... Брали с собой гитары, магнитофоны...
Плакали только те, чьи мужья пострадали.
Не помню дороги... Будто очнулась, когда увидела его мать: "Мама, Вася
в Москве! Увезли специальным самолетом!" Но мы досадили огород (а через
неделю деревню эвакуируют!) Кто знал? Кто тогда это знал? К вечеру у меня
открылась рвота. Я - на шестом месяце беременности. Мне так плохо... Ночью
сню, что он меня зовет, пока он был жив, звал меня во сне: "Люся! Люсенька!"
А когда умер, ни разу не позвал. Ни разу... (Плачет.) Встаю я утром с
мыслью, что поеду в Москву. Сама... "Куда ты такая?" - плачет мать. Собрали
в дорогу и отца. Он снял со сберкнижки деньги, которые у них были. Все
деньги.
Дороги не помню... Дорога опять выпала из памяти... В Москве у первого
милиционера спросили, в какой больнице лежат чернобыльские пожарники, и он
нам сказал, я даже удивилась, потому что нас пугали: государственная тайна,
совершенно секретно.
Шестая больница - на "Щукинской"...
В эту больницу, специальная радиологическая больница, без пропусков не
пускали. Я дала деньги вахтеру, и тогда она говорит: "Иди". Кого-то опять
просила, молила... И вот сижу в кабинете у заведующей радиологическим
отделением - Ангелины Васильевны Гуськовой. Тогда я еще не знала, как ее
зовут, ничего не запоминала... Я знала только, что должна увидеть его...
Она сразу меня спросила:
- У вас есть дети?
Как я признаюсь?! И уже понимаю, что надо скрыть мою беременность. Не
пустит к нему! Хорошо, что я худенькая, ничего по мне незаметно.
- Есть. - Отвечаю.
- Сколько?
Думаю: "Надо сказать, что двое. Если один - все равно не пустит".
- Мальчик и девочка.
- Раз двое, то рожать, видно, больше не придется. Теперь слушай:
центральная нервная система поражена полностью, костный мозг поражен
полностью...
"Ну, ладно, - думаю, - станет немножко нервным".
- Еще слушай: если заплачешь - я тебя сразу отправлю. Обниматься и
целоваться нельзя. Близко не подходить. Даю полчаса.
Но я знала, что уже отсюда не уйду. Если уйду, то с ним. Поклялась
себе!
Захожу... Они сидят на кровати, играют в карты и смеются.
- Вася! - кричат ему.
Поворачивается:
- О, братцы, я пропал! И здесь нашла!
Смешной такой, пижама на нем сорок восьмого размера, а у него -
пятьдесят второй. Короткие рукава, короткие штанишки. Но опухоль с лица уже
сошла... Им вливали какой-то раствор...
- А чего это ты вдруг пропал? - Спрашиваю.
И он хочет меня обнять.
- Сиди-сиди, - не пускает его ко мне врач. - Нечего тут обниматься.
Как-то мы это в шутку превратили. И тут уже все сбежались, и из других
палат тоже. Все наши. Из Припяти. Их же двадцать восемь человек самолетом
привезли. Что там? Что там у нас в городе. Я отвечаю, что началась
эвакуация, весь город увозят на три или пять дней. Ребята молчат, а было там
две женщины, одна из них, на проходной в день аварии дежурила, и она
заплакала:
- Боже мой! Там мои дети. Что с ними?
Мне хотелось побыть с ним вдвоем, ну, пусть бы одну минуточку. Ребята
это почувствовали, и каждый придумал какую-то причину, и они вышли в
коридор. Тогда я обняла его и поцеловала. Он отодвинулся:
- Не садись рядом. Возьми стульчик.
- Да, глупости все это, - махнула я рукой. - А ты видел, где произошел
взрыв? Что там? Вы ведь первые туда попали...
- Скорее всего, это вредительство. Кто-то специально устроил. Все наши
ребята такого мнения.
Тогда так говорили. Думали.
На следующий день, когда я пришла, они уже лежали по одному, каждый в
отдельной палате. Им категорически запрещалось выходить в коридор. Общаться
друг с другом. Перестукивались через стенку... Точка-тире, точка-тире...
Врачи объяснили это тем, что каждый организм по-разному реагирует на дозы
облучения, и то, что выдержит один, другому не под силу. Там, где они
лежали, зашкаливали даже стены. Слева, справа и этаж под ними... Там всех
выселили, ни одного больного... Под ними и над ними никого...
Три дня я жила у своих московских знакомых. Они мне говорили: бери
кастрюлю, бери миску, бери все, что надо... Я варила бульон из индюшки, на
шесть человек. Шесть наших ребят... Пожарников... Из одной смены... Они все
дежурили в ту ночь: Ващук, Кибенок, Титенок, Правик, Тищура. В магазине
купила им всем зубную пасту, щетки, мыло. Ничего этого в больнице не было.
Маленькие полотенца купила... Я удивляюсь теперь своим знакомым, они,
конечно, боялись, не могли не бояться, уже ходили всякие слухи, но все равно
сами мне предлагали: бери все, что надо. Бери! Как он? Как они все? Они
будут жить? Жить... (Молчит). Встретила тогда много хороших людей, я не всех
запомнила... Мир сузился до одной точки... Укоротился... Он... Только он...
Помню пожилую санитарку, которая меня учила: "Есть болезни, которые не
излечиваются. Надо сидеть и гладить руки".
Рано утром еду на базар, оттуда к своим знакомым, варю бульон. Все
протереть, покрошить... Кто-то просил: "Привези яблочко". С шестью
полулитровыми баночками... Всегда на шестерых! В больницу... Сижу до вечера.
А вечером - опять в другой конец города. Насколько бы меня так хватило? Но
через три дня предложили, что можно жить в гостинице для медработников, на
территории самой больницы. Боже, какое счастье!!
- Но там нет кухни. Как я буду им готовить?
- Вам уже не надо готовить. Их желудки перестают воспринимать еду.
Он стал меняться - каждый день я встречала другого человека... Ожоги
выходили наверх... Во рту, на языке, щеках - сначала появились маленькие
язвочки, потом они разрослись... Пластами отходила слизистая... Пленочками
белыми... Цвет лица... Цвет тела... Синий... Красный... Серо-бурый... А оно
такое все мое, такое любимое! Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И
даже пережить... Спасало то, что все это происходило мгновенно; некогда было
думать, некогда было плакать.
Я любила его! Я еще не знала, как я его любила! Мы только поженились...
Идем по улице. Схватит меня на руки и закружится. И целует, целует. Люди
идут мимо, и все улыбаются...
Клиника острой лучевой болезни - четырнадцать дней... За четырнадцать
дней человек умирает...
В гостинице в первый же день дозиметристы меня замеряли. Одежда, сумка,
кошелек, туфли, - все "горело". И все это тут же у меня забрали. Даже нижнее
белье. Не тронули только деньги. Взамен выдали больничный халат пятьдесят
шестого размера, а тапочки сорок третьего. Одежду, сказали, может, привезем,
а, может, и нет, навряд ли она поддастся "чистке". В таком виде я и
появилась перед ним. Испугался: "Батюшки, что с тобой?" А я все-таки
ухитрялась варить бульон. Ставила кипятильник в стеклянную банку... Туда
бросала кусочки курицы... Маленькие-маленькие... Потом кто-то отдал мне свою
кастрюльку, кажется, уборщица или дежурная гостиницы. Кто-то - досочку, на
которой я резала свежую петрушку. В больничном халате сама я не могла
добраться до базара, кто-то мне эту зелень приносил. Но все бесполезно, он
не мог даже пить... Проглотить сырое яйцо... А мне хотелось достать
что-нибудь вкусненькое! Будто это могло помочь. Добежала до почты: "Девочки,
- прошу, - мне надо срочно позвонить моим родителям в Ивано-Франковск. У
меня здесь умирает муж". Почему-то они сразу догадались, откуда я и кто мой
муж, моментально соединили. Мой отец, сестра и брат в тот же день вылетели
ко мне в Москву. Они привезли мои вещи. Деньги.
Девятого мая... Он всегда мне говорил: "Ты не представляешь, какая
красивая Москва! Особенно на День Победы, когда салют. Я хочу, чтобы ты
увидела". Сижу возле него в палате, открыл глаза:
- Сейчас день или вечер?
- Девять вечера.
- Открывай окно! Начинается салют!
Я открыла окно. Восьмой этаж, весь город перед нами! Букет огня
взметнулся в небо.
- Вот это да!
- Я обещал тебе, что покажу Москву. Я обещал, что по праздникам буду
всю жизнь дарить цветы...
Оглянулась - достает из-под подушки три гвоздики. Дал медсестре деньги
- и она купила.
Подбежала и целую:
- Мой единственный! Любовь моя!
Разворчался:
- Что тебе приказывают врачи? Нельзя меня обнимать! Нельзя целовать!
Мне не разрешали его обнимать... Но я... Я поднимала и сажала его...
Перестилала постель... Ставила градусник... Приносила и уносила судно... Всю
ночь сторожила рядом...
Хорошо, что не в палате, а в коридоре... У меня закружилась голова, я
ухватилась за подоконник... Мимо шел врач, он взял меня за руку. И
неожиданно:
- Вы беременная?
- Нет-нет! - Я так испугалась, чтобы нас кто-нибудь не услышал.
- Не обманывайте, - вздохнул он.
Я так растерялась, что не успела его ни о чем попросить.
Назавтра меня вызывают к заведующей:
- Почему вы меня обманули? - спросила она.
- Не было выхода. Скажи я правду - отправили бы домой. Святая ложь!
- Что вы наделали!!
- Но я с ним...
Всю жизнь буду благодарна Ангелине Васильевне Гуськовой. Всю жизнь!
Другие жены тоже приезжали, но их уже не пустили. Были со мной их
мамы... Мама Володи Правика все время просила Бога: "Возьми лучше меня".
Американский профессор, доктор Гейл... Это он делал операцию по
пересадке костного мозга... Утешал меня: надежда есть, маленькая, но есть.
Такой могучий организм, такой сильный парень! Вызвали всех его
родственников. Две сестры приехали из Беларуси, брат из Ленинграда, там
служил. Младшая Наташа, ей было четырнадцать лет, очень плакала и боялась.
Но ее костный мозг подошел лучше всех... (Замолкает.) Я уже могу об этом
рассказывать... Раньше не могла... Я десять лет молчала... Десять лет.
(Замолкает.)
Когда он узнал, что костный мозг берут у его младшей сестрички, наотрез
отказался: "Я лучше умру. Не трогайте ее, она маленькая". Старшей сестре
Люде было двадцать восемь лет, она сама медсестра, понимала, на что идет.
"Только бы он жил", - говорила она. Я видела операцию. Они лежали рядышком
на столах... Там большое окно в операционном зале. Операция длилась два
часа... Когда кончили, хуже было Люде, чем ему, у нее на груди восемнадцать
проколов, тяжело выходила из-под наркоза. И сейчас болеет, на
инвалидности... Была красивая, сильная девушка. Замуж не вышла... А я тогда
металась из одной палаты в другую, от него - к ней. Он лежал уже не в
обычной палате, а в специальной барокамере, за прозрачной пленкой, куда
заходить не разрешалось. Там такие специальные приспособления есть, чтобы,
не заходя под пленку, вводить уколы, ставить катэтор... Но все на липучках,
на замочках, и я научилась ими пользоваться... Отсовывать... И пробираться к
нему... Возле его кровати стоял маленький стульчик... Ему стало так плохо,
что я уже не могла отойти, ни на минуту. Звал меня постоянно: "Люся, где ты?
Люсенька!" Звал и звал... Другие барокамеры, где лежали наши ребята,
обслуживали солдаты, потому что штатные санитары отказались, требовали
защитной одежды. Солдаты выносили судно. Протирали полы, меняли постельное
белье... Все делали... Откуда там появились солдаты? Не спрашивала... Только
он... Он... А каждый день слышу: умер, умер... Умер Тищура. Умер Титенок.
Умер... Как молотком по темечку...
Стул двадцать пять - тридцать раз в сутки... С кровью и слизью... Кожа
начала трескаться на руках, ногах... Все покрылось волдырями... Когда он
ворочал головой, на подушке оставались клочья волос... Я пыталась шутить:
"Даже удобно. Не надо носить расческу". Скоро их всех постригли. Его я
стригла сама. Я все хотела ему делать сама. Если бы я могла выдержать
физически, то я все двадцать четыре часа не ушла бы от него. Мне каждую
минутку было жалко... Минутку и то жалко... (Долго молчит.) Приехал мой брат
и испугался: "Я тебя туда не пущу!" А отец говорит ему: "Такую разве не
пустишь? Да она в окно влезет! По пожарной лестнице!"
Отлучилась... Возвращаюсь - на столике у него апельсин... Большой, не
желтый, а розовый. Улыбается: "Меня угостили. Возьми себе". А медсестра
через пленочку машет, что нельзя этот апельсин есть. Раз возле него уже
какое-то время полежал, его не то, что есть, к нему прикасаться страшно.
"Ну, съешь, - просит. - Ты же любишь апельсины". Я беру апельсин в руки. А
он в это время закрывает глаза и засыпает. Ему все время давали уколы, чтобы
он спал. Наркотики. Медсестра смотрит на меня в ужасе... А я? Я готова
сделать все, чтобы он только не думал о смерти... И о том, что болезнь его
ужасная, что я его боюсь... Обрывок какого-то разговора... У меня в
памяти... Кто-то увещевает: "Вы должны не забывать: перед вами уже не муж,
не любимый человек, а радиоактивный объект с высокой плотностью заражения.
Вы же не самоубийца. Возьмите себя в руки". А я как умалишенная: "Я его
люблю! Я его люблю!" Он спал, я шептала: "Я тебя люблю!" Шла по больничному
двору: "Я тебя люблю!" Несла судно: "Я тебя люблю!" Вспоминала, как мы с ним
раньше жили... В нашем общежитии... Он засыпал ночью только тогда, когда
возьмет меня за руку. У него была такая привычка: во сне держать меня за
руку... Всю ночь...
А в больнице я возьму его за руку и не отпускаю...
Ночь. Тишина. Мы одни. Посмотрел на меня внимательно-внимательно и
вдруг говорит:
- Так хочу увидеть нашего ребенка. Какой он?
- А как мы его назовем?
- Ну, это ты уже сама придумаешь...
- Почему я сама, если нас двое?
- Тогда, если родится мальчик, пусть будет Вася, а если девочка -
Наташка.
- Как это Вася? У меня уже есть один Вася. Ты! Мне другого не надо.
Я еще не знала, как я его любила! Он... Только он... Как слепая! Даже
не чувствовала толчков под сердцем... Хотя была уже на шестом месяце... Я
думала, что он внутри меня мой маленький, и он защищен...
О том, что ночую у него в барокамере, никто из врачей не знал. Не
догадывался... Пускали меня медсестры. Первое время тоже уговаривали: "Ты -
молодая. Что ты надумала? Это уже не человек, а реактор. Сгорите вместе". Я,
как собачка, бегала за ними... Стояла часами под дверью. Просила-умоляла...
И тогда они: "Черт с тобой! Ты - ненормальная". Утром перед восьмью часами,
когда начинался врачебный обход, показывают через пленку: "Беги!". На час
сбегаю в гостиницу. А с девяти утра до девяти вечера у меня пропуск. Ноги у
меня до колен посинели, распухли, настолько я уставала...
Пока я с ним... Этого не делали... Но, когда уходила, его
фотографировали... Одежды никакой. Голый. Одна легкая простыночка поверх. Я
каждый день меняла эту простыночку, а к вечеру она вся в крови. Поднимаю
его, и у меня на руках остаются кусочки его кожи, прилипают. Прошу:
"Миленький! Помоги мне! Обопрись на руку, на локоть, сколько можешь, чтобы я
тебе постель разгладила, не покинула наверху шва, складочки". Любой шовчик -
это уже рана на нем. Я срезала себе ногти до крови, чтобы где-то его не
зацепить. Никто из медсестер не мог подойти, прикоснуться, если что-нибудь
нужно, зовут меня. И они фотографировали... Говорили, для науки. А я бы их
всех вытолкнула оттуда! Кричала бы! Била! Как они могут! Все мое... Все
любимое... Если бы я могла их туда не пустить! Если бы...
Выйду из палаты в коридор... И иду на стенку, на диван, потому что я их
не вижу. Говорю дежурной медсестре: "Он умирает". - Она мне отвечает: "А что
ты хочешь? Он получил тысяча шестьсот рентген, а смертельная доза четыреста.
Ты сидишь возле реактора". Все мое... Все любимое.
Когда они все умерли, в больнице сделали ремонт... Стены скоблили,
взорвали паркет и вынесли... Столярку.
Дальше... Последнее... Помню вспышками... Обрыв...
Ночь сижу возле него на стульчике... В восемь утра: "Васенька, я пойду.
Я немножко отдохну". Откроет и закроет глаза - отпустил. Только дойду до
гостиницы, до своей комнаты, лягу на пол, на кровати лежать не могла, так
все болело, как уже стучит санитарка: "Иди! Беги к нему! Зовет беспощадно!"
А в то утро Таня Кибенок так меня просила, молила: "Поедем со мной на
кладбище. Я без тебя не смогу". В то утро хоронили Витю Кибенка и Володю
Правика... С Витей они были друзья... Мы дружили семьями... За день до
взрыва вместе сфотографировались у нас в общежитии. Такие они наши мужья там
красивые! Веселые! Последний день нашей той жизни... Такие мы счастливые!
Вернулась с кладбища, быстренько звоню на пост медсестре: "Как он там?"
- "Пятнадцать минут назад умер". Как? Я всю ночь у него. Только на три часа
отлучилась! Стала у окна и кричала: "Почему? За что?" Смотрела на небо и
кричала... На всю гостиницу... Ко мне боялись подойти... Опомнилась:
напоследок его увижу! Увижу! Скатилась с лестницы... Он лежал еще в
барокамере, не увезли... Последние слова его: "Люся! Люсенька!" - "Только
отошла. Сейчас прибежит", - успокоила медсестра. Вздохнул и затих...
Уже я от него не оторвалась... Шла с ним до гроба... Хотя запомнила не
сам гроб, а большой полиэтиленовый пакет... Этот пакет... В морге спросили:
"Хотите, мы покажем вам, во что его оденем". Хочу! Одели в парадную форму,
фуражку наверх на грудь положили. Обуть не обули, не подобрали обувь, потому
что ноги распухли... Парадную форму тоже разрезали, натянуть не могли,
целого тела уже не было... Все - рана... В больнице последние два дня...
Подниму его руку, а кость шатается, болтается кость, тело от нее отошло...
Кусочки легкого, кусочки печени шли через рот... Захлебывался своими
внутренностями... Обкручу руку бинтом и засуну ему в рот, все это из него
выгребаю... Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И даже пережить...
Это все такое родное... Такое любимое... Ни один размер обуви невозможно
было натянуть... Положили в гроб босого...
На моих глазах... В парадной форме его засунули в целлофановый мешок и
завязали... И этот мешок уже положили в деревянный гроб... А гроб еще одним
мешком обвязали... Целлофан прозрачный, но толстый, как клеенка... И уже все
это поместили в цинковый гроб... Втиснули... Одна фуражка наверху
осталась...
Съехались все... Его родители, мои родители... Купили в Москве черные
платки... Нас принимала чрезвычайная комиссия. И всем говорила одно и то же,
что отдать вам тела ваших мужей, ваших сыновей мы не можем, они очень
радиоактивные и будут похоронены на московском кладбище особым способом. В
запаянных цинковых гробах, под бетонными плитками. И вы должны этот документ
подписать... Если кто-то возмущался, хотел увезти гроб на родину, его
убеждали, что они, мол, герои и теперь семье уже не принадлежат. Они уже
государственные люди... Принадлежат государству.
Сели в катафалк... Родственники и какие-то военные люди. Полковник с
рацией... По рации передают: "Ждите наших приказаний! Ждите!" Два или три
часа колесили по Москве, по кольцевой дороге. Опять в Москву возвращаемся...
По рации: "На кладбище въезд не разрешаем. Кладбище атакуют иностранные
корреспонденты. Еще подождите". Родители молчат... Платок у мамы черный... Я
чувствую, что теряю сознание. Со мной истерика: "Почему моего мужа надо
прятать? Он - кто? Убийца? Преступник? Уголовник? Кого мы хороним?" Мама:
"Тихо, тихо, дочечка". Гладит меня по голове... Полковник передает:
"Разрешите следовать на кладбище. С женой истерика". На кладбище нас
окружили солдаты... Шли под конвоем... И гроб несли... Никого не пустили...
Одни мы были... Засыпали моментально. "Быстро! Быстро!" - командовал офицер.
Даже не дали гроб обнять... И - сразу в автобусы... Все крадком...
Мгновенно купили и принесли обратные билеты... На следующий день. Все
время с нами был какой-то человек в штатском, с военной выправкой, не дал
даже выйти из гостиницы и купить еду в дорогу. Не дай Бог, чтобы мы с
кем-нибудь заговорили, особенно я. Как будто я тогда могла говорить, я уже
даже плакать не могла. Дежурная, когда мы уходили, пересчитала все
полотенца, все простыни... Тут же их складывала в полиэтиленовый мешок.
Наверное, сожгли... За гостиницу мы сами заплатили... За четырнадцать
суток...
Клиника лучевой болезни - четырнадцать суток... За четырнадцать суток
человек умирает...
Дома я уснула. Зашла в дом и повалилась на кровать. Я спала трое
суток... Приехала "Скорая помощь". "Нет, - сказал врач, - она не умерла. Она
проснется. Это такой страшный сон".
Мне было двадцать три года...
Я помню сон... Приходит ко мне моя умершая бабушка, в той одежде, в
которой мы ее похоронили. И наряжает елку. "Бабушка, почему у нас елка? Ведь
сейчас лето?" - "Так надо. Скоро твой Васенька ко мне придет". А он вырос
среди леса. Я помню сон. - Вася приходит в белом и зовет Наташу. Нашу
девочку, которую я еще не родила. Уже она большая. Подросла. Он подбрасывает
ее под потолок, и они смеются... А я смотрю на них и думаю, что счастье -
это так просто. Я сню... Мы бродим с ним по воде. Долго-долго идем...
Просил, наверное, чтобы я не плакала... Давал знак. Оттуда... Сверху...
(Затихает надолго.)
Через два месяца я приехала в Москву. С вокзала - на кладбище. К нему!
И там на кладбище у меня начались схватки... Только я с ним заговорила...
Вызвали "Скорую"... Рожала я у той же Ангелины Васильевны Гуськовой. Она
меня еще тогда предупредила: "Рожать приезжай к нам". На две недели раньше
срока родила...
Мне показали... Девочка... "Наташенька, - позвала я. - Папа назвал тебя
Наташенькой". На вид здоровый ребенок. Ручки, ножки... А у нее был цирроз
печени... В печени - двадцать восемь рентген... Врожденный порок сердца...
Через четыре часа сказали, что девочка умерла... И опять, что мы ее вам не
отдадим! Как это не отдадите?! Это я ее вам не отдам! Вы хотите ее забрать
для науки, а я ненавижу вашу науку! Ненавижу! Она забрала у меня сначала
его, а теперь еще хочет... Не отдам! Я похороню ее сама. Рядом с ним...
(Молчит.)
Все не те слова вам говорю... Не такие... Нельзя мне кричать после
инсульта. И плакать нельзя. Потому и слова не такие... Но скажу... Еще никто
не знает... Когда я не отдала им мою девочку... Нашу девочку... Тогда они
принесли мне деревянную коробочку: "Она - там". Я посмотрела... Ее
запеленали... Она в пеленочках... И тогда я заплакала: "Положите ее у его
ног. Скажите, что это наша Наташенька".
Там, на могилке не написано: Наташа Игнатенко... Там только его имя...
Она же была без имени, без ничего... Только душа... Душу я там и
похоронила...
Я прихожу к ним всегда с двумя букетами: один - ему, второй - на уголок
кладу ей. Ползаю у могилы на коленках... Всегда на коленках... (Бессвязно).
Я ее убила... Я... Она... Спасла... Моя девочка меня спасла, она приняла
весь радиоудар на себя, стала как бы приемником этого удара. Такая
маленькая. Крохотулечка. (Задыхаясь) Она спасла... Но я любила их двоих...
Разве... Разве можно убить любовью? Такой любовью!!... Почему это рядом?
Любовь и смерть... Вместе... Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на
коленках... (Надолго затихает).
...В Киеве мне дали квартиру. В большом доме, где теперь живут все, кто
с атомной станции. Квартира большая, двухкомнатная, о какой мы с Васей
мечтали. А я сходила в ней с ума! В каждом углу, куда ни гляну - везде он...
Начала ремонт, лишь бы не сидеть, лишь бы забыться. И так два года... Сню
сон... Мы идем с ним, а он идет босиком... "Почему ты всегда необутый?" -
"Да потому, что у меня ничего нет". Пошла в церковь... Батюшка меня научил:
"Надо купить тапочки большого размера и положить кому-нибудь в гроб.
Написать записку - что это ему". Я так и сделала... Приехала в Москву и
сразу - в церковь. В Москве я к нему ближе... Он там лежит, на Митинском
кладбище... Рассказываю служителю, что так и так, мне надо тапочки передать.
Спрашивает: "А ведомо тебе, как это делать надо?" Еще раз объяснил... Как
раз внесли отпевать дедушку старого. Я подхожу к гробу, поднимаю накидочку и
кладу туда тапочки. "А записку ты написала?" - "Да, написала, но не указала,
на каком кладбище он лежит". - "Там они все в одном мире. Найдут его".
У меня никакого желания к жизни не было. Ночью стою у окна, смотрю на
небо: "Васенька, что мне делать? Я не хочу без тебя жить". Днем иду мимо
детского садика, стану и стою... Глядела бы и глядела на детей... Я сходила
с ума! И стала ночью просить: "Васенька, я рожу ребенка. Я уже боюсь быть
одна. Не выдержу дальше. Васенька!!" А в другой раз так попрошу: "Васенька,
мне не надо мужчины. Лучше тебя для меня нет. Я хочу ребеночка".
Мне было двадцать пять лет...
Я нашла мужчину... Я все ему открыла. Всю правду - что у меня одна
любовь, на всю жизнь... Я все ему открыла... Мы встречались, но я никогда
его в дом к себе не звала, в дом не могла... Там - Вася...
Работала я кондитером... Леплю торт, а слезы катятся... Я не плачу, а
слезы катятся... Единственное, о чем девочек просила: "Не жалейте меня.
Будете жалеть, я уйду". Я хотела быть, как все...
Принесли мне Васин орден... Красного цвета... Я смотреть на него долго
не могла... Слезы катятся...
...Родила мальчика. Андрей... Андрейка... Подруги останавливали: "Тебе
нельзя рожать", и врачи пугали: "Ваш организм не выдержит". Потом... Потом
они сказали, что он будет без ручки... Без правой ручки... Аппарат
показывал... "Ну, и что? - думала я. - Научу писать его левой ручкой". А
родился нормальный... красивый мальчик... Учится уже в школе, учится на одни
пятерки. Теперь у меня есть кто-то, кем я дышу и живу. Свет в моей жизни. Он
прекрасно все понимает: "Мамочка, если я уеду к бабушке, на два дня, ты
дышать сможешь?" Не смогу! Боюсь на день с ним разлучиться. Мы шли по
улице... И я, чувствую, падаю... Тогда меня разбил первый инсульт... Там, на
улице... "Мамочка, тебе водички дать". - "Нет, ты стой возле меня. Никуда не
уходи". И хватанула его за руку. Дальше не помню... Открыла глаза в
больнице... Но так его хватанула, что врачи еле разжали мои пальцы. У него
рука долго была синяя. Теперь выходим из дома: "Мамочка, только не хватай
меня за руку. Я никуда от тебя не уйду". Он тоже болеет: две недели в школе,
две дома с врачом. Вот так и живем. Боимся друг за друга. А в каждом углу
Вася. Его фотографии... Ночью с ним говорю и говорю... Бывает, меня во сне
попросит: "Покажи нашего ребеночка". Мы с Андрейкой приходим... А он
приводит за руку дочку... Всегда с дочкой... Играет только с ней...
Так я и живу... Живу одновременно в реальном и нереальном мире. Не
знаю, где мне лучше... (Встает. Подходит к окну). Нас тут много. Целая
улица, ее так и называют - чернобыльская. Всю свою жизнь эти люди на станции
проработали. Многие до сих пор ездят туда на вахту, теперь станцию
обслуживают вахтовым методом. Никто там не живет. У них тяжелые заболевания,
инвалидности, но работу свою не бросают, боятся даже подумать о том, что
реактор остановят. Где и кому они сегодня нужны в другом месте? Часто
умирают. Умирают мгновенно. Они умирают на ходу - шел и упал, уснул и не
проснулся. Нес медсестре цветы и остановилось сердце. Они умирают, но их
никто по-настоящему не расспросил. О том, что мы пережили... Что видели... О
смерти люди не хотят слушать. О страшном...
Но я вам рассказывала о любви... Как я любила..."
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Vvv7
сообщение 26.4.2007, 13:14
Сообщение #37


Бригадир
*

Группа: Пользователи
Сообщений: 249
0 0 Регистрация: 27.9.2006
Пользователь №: 132
Спасибо сказали: раз(а)



СКАЗКА
Почему любовь слепа
Читать дальше...
Говорят, что однажды собрались в одном уголке земли вместе все человеческие чувства и качества.
Когда СКУКА зевнула уже в третий раз, СУМАСШЕСТВИЕ предложило: "А давайте играть в прятки!?"
ИНТРИГА приподняла бровь: "Прятки? Что это за игра", и СУМАСШЕСТВИЕ объяснило, что один из них, например, оно, водит, закрывает глаза и считает до миллиона, в то время как остальные прячутся. Тот, кто будет найден последним, станет водить в следующий раз и так далее.
ЭНТУЗИАЗМ затанцевал с ЭЙФОРИЕЙ, РАДОСТЬ так прыгала, что убедила СОМНЕНИЕ, вот только АПАТИЯ, которую никогда ничего не интересовало, отказалась участвовать в игре. ПРАВДА предпочла не прятаться, потому что в конце концов ее всегда находят, ГОРДОСТЬ сказала, что это совершенно дурацкая игра (ее ничего кроме себя самой не волновало), ТРУСОСТИ очень не хотелось рисковать.
"Раз, два, три", - начало счет СУМАСШЕСТВИЕ.
Первой спряталась ЛЕНЬ, она укрылась за ближайшем камнем на дороге, ВЕРА поднялась на небеса, а ЗАВИСТЬ спряталась в тени ТРИУМФА, который собственными силами умудрился взобраться на верхушку самого высокого дерева.
БЛАГОРОДСТВО очень долго не могло спрятаться, так как каждое место, которое оно находило казалось идеальным для его друзей: Кристально чистое озеро для КРАСОТЫ; Расщелина дерева - так это для СТРАХА; Крыло бабочки - для СЛАДОСТРАСТИЯ; Дуновение ветерка - ведь это для СВОБОДЫ! Итак, оно замаскировалось в лучике солнца.
ЭГОИЗМ, напротив, нашел только для себя теплое и уютное местечко. ЛОЖЬ спряталась на глубине океана (на самом деле она укрылась в радуге), а СТРАСТЬ и ЖЕЛАНИЕ затаились в жерле вулкана. ЗАБЫВЧИВОСТЬ, даже не помню где она спряталась, но это не важно.
Когда СУМАСШЕСТВИЕ досчитало до 999999, ЛЮБОВЬ все еще искала, где бы ей спрятаться, но все уже было занято. Но вдруг она увидела дивный розовый куст и решила укрыться среди его цветов.
- "Миллион", сосчитало СУМАСШЕСТВИЕ и принялось искать.
Первой оно, конечно же, нашло лень. Потом услышало как ВЕРА спорит с Богом, а о СТРАСТИ и ЖЕЛАНИИ оно узнало по тому как дрожит вулкан, затем СУМАСШЕСТВИЕ увидело ЗАВИСТЬ и догадалось где прячется ТРИУМФ. ЭГОИЗМ и искать было не нужно, потому что местом, где он прятался оказался улей пчел, которые решили выгнать непрошеного гостя.
В поисках СУМАСШЕСТВИЕ подошло напиться к ручью и увидело КРАСОТУ. СОМНЕНИЕ сидело у забора, решая, с какой
же стороны ему спрятаться. Итак все были найдены: ТАЛАНТ - в свежей и сочной траве, ПЕЧАЛЬ - в темной пещере, ЛОЖЬ - в радуге (если честно, то она пряталась на дне океана). Вот только любовь найти не могли. СУМАСШЕСТВИЕ искало за каждым деревом, в каждом ручейке, на вершине каждой горы и, наконец, он решило посмотреть в розовых кустах,
и когда раздвигало ветки, услышало крик.Острые шипы роз поранили ЛЮБВИ глаза. СУМАСШЕСТВИЕ не знало что и делать, принялось извиняться, плакало, молило, просило прощения и в искупление своей вины пообещало ЛЮБВИ стать ее поводырем. И вот с тех пор, когда впервые на земле играли в прятки.. ЛЮБОВЬ слепа и СУМАСШЕСТВИЕ водит её за руку...
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
Pastor
сообщение 4.5.2007, 10:44
Сообщение #38


Главный инженер
*****

Группа: Супер пользователи
Сообщений: 2 003
0 0 Регистрация: 22.8.2006
Пользователь №: 54
Спасибо сказали: раз(а)



Прикольно, про нашу с вами жисть...
Легенда
А было так.

Читать дальше...
Создал Бог осла и говорит ему:
- Ты будешь ослом, ты будешь таскать тяжелые грузы на своем горбу и работать от заката до рассвета. Ты будешь питаться травой и будешь достаточно глупым. Жить ты будешь пятьдесят лет.
- Пятьдесят лет для такой жизни это слишком много. Пожалуйста, дай мне не больше двадцати.
И было так.

Создал Бог собаку и говорит ей:
- Ты будешь другом человека, и будешь охранять его жилье и есть его объедки. И жить тебе 25 лет.
- Господи, я не вынесу столько лет собачей жизни. Мне бы хватило и десяти.
И было так.
Создал Бог обезьяну и говорит ей:
- Ты - обезьяна. Ты будешь всю жизнь прыгать с ветки на ветку. Ты будешь смешить людей своими идиотскими гримасами. Жить ты будешь 20 лет.
- Кривляться как клоун 20 лет подряд - это ужас. Пожалуй, я не хотела бы жить дольше десяти.
И было так.

В конце концов, Бог создал человека и сказал ему:
- Ты человек - единственное разумное существо на планете. Используя свой интеллект, ты будешь познавать мир, и сможешь господствовать во вселенной. Жить ты будешь 20 лет.
- Боже, 20 лет жизни это ведь так мало. Дай мне пожалуйста те 30 лет, от которых отказался осел, еще 15 лет, которые не понадобились собаке, и 10 - ненужных обезьяне.
И было так.

И так, Бог сотворил человека, который 20 лет живет как человек, затем женится и 30 лет пашет на семью как осел, следующие 15 лет живет как собака, охраняя дом и детей, и доедая за ними объедки. Оставшиеся годы он кривляется как клоун, развлекая своих внуков.

И будет так.



Цитата(Carthman @ 2.5.2007, 11:47) *

Реально зацепило...

Читать дальше...
"Ранее утро...8 марта. Будильник зазвенел, и даже не успев, как следует
начать свою песню, умолк под натиском моего пальца. Почти в темноте
оделся, тихо прикрыв входную дверь, направился к базару. Чуть стало
светать.
Я бы не сказал, что погода была весенней. Ледяной ветер так и норовил
забраться под куртку. Подняв воротник и опустив в него как можно ниже
голову, я приближался к базару. Я еще за неделю до этого решил, ни каких
роз, только весенние цветы...праздник же весенний.
Я подошел к базару. Перед входом, стояла огромная корзина с очень
красивыми весенними цветами. Это были Мимозы. Я подошел, да цветы
действительно красивы.
- А кто продавец, спросил я, пряча руки в карманы. Только сейчас, я
почувствовал, какой ледяной ветер.
- А ты сынок подожди, она отошла не на долго, щас вернется, сказала
тетка, торговавшая по соседству саленными огурцами.
Я стал в сторонке, закурил и даже начал чуть улыбаться, когда
представил, как обрадуются мои женщины, дочка и жена.
Напротив меня стоял старик.
Сейчас я не могу сказать, что именно, но в его облике меня что-то
привлекло.
Старотипный плащ, фасона 1965 года, на нем не было места, которое было
бы не зашито. Но этот заштопанный и перештопанный плащ был чистым.
Брюки, такие же старые, но до безумия наутюженные. Ботинки, начищены до
зеркального блеска, но это не могло скрыть их возраста. Один ботинок,
был перевязан проволокой. Я так понял, что подошва на нем просто
отвалилась. Из- под плаща, была видна старая почти ветхая рубашка, но и
она была чистой и наутюженной. Лицо, его лицо было обычным лицом старого
человека, вот только во взгляде, было что непреклонное и гордое, не
смотря ни на что.
Сегодня был праздник, и я уже понял, что дед не мог быть не бритым в
такой день. На его лице было с десяток парезов, некоторые из них были
заклеены кусочками газеты.
Деда трусило от холода, его руки были синего цвета.... его очень трусило,
но он стоял на ветру и ждал.
Какой-то не хороший комок подкатил к моему горлу.
Я начал замерзать, а продавщицы все не было.
Я продолжал рассматривать деда. По многим мелочам я догадался, что дед
не алкаш, он просто старый измученный бедностью и старостью человек. И
еще я просто явно почувствовал, что дед стесняется теперешнего своего
положения за чертой бедности.
К корзине подошла продавщица.
Дед робким шагом двинулся к ней.
Я то же подошел к ней.
Дед подошел к продавщице, я остался чуть позади него.
- Хозяюшка.... милая, а сколько стоит одна веточка Мимозы,- дрожащими от
холода губами спросил дед.
- Так, а ну вали от сюдава алкаш, попрошайничать надумал, давай вали, а
то.... прорычала продавщица на деда.
- Хозяюшка, я не алкаш, да и не пью я вообще, мне бы одну веточку....
сколько она стоит?- тихо спросил дед.
Я стоял позади него и чуть с боку. Я увидел, как у деда в глазах стояли
слезы...
- Одна, да буду с тобой возиться, алкашня, давай вали от сюдава, -
рыкнула продавщица.
- Хозяюшка, ты просто скажи, сколько стоит, а не кричи на меня, -так же
тихо сказал дед.
- Ладно, для тебя, алкаш, 5 рублей ветка,- с какой-то ухмылкой сказала
продавщица. На ее лице проступила ехидная улыбка.
Дед вытащил дрожащую руку из кармана, на его ладони лежало, три бумажки
по рублю.
- Хозяюшка, у меня есть три рубля, может найдешь для меня веточку на три
рубля,- как-то очень тихо спросил дед.
Я видел его глаза. До сих пор, я ни когда не видел столько тоски и боли
в глазах мужчины.
Деда трусило от холода как лист бумаги на ветру.
- На три тебе найти, алкаш, га га га, щас я тебе найду,- уже
прогорлопанила продавщица.
Она нагнулась к корзине, долго в ней ковырялась...
- На держи, алкаш, беги к своей алкашке, дари га га га га, - дико
захохотала эта дура.
В синей от холода руке деда я увидел ветку Мимозы, она была сломана по
середине.
Дед пытался второй рукой придать этой ветке божеский вид, но она, не
желая слушать его, ломалась по полам и цветы смотрели в землю...На руку
деда упала слеза...Дед стоял и держал в руке поломанный цветок и плакал.
- Слышишь ты, сука, что же ты, @лядь, делаешь? – начал я, пытаясь
сохранить остатки спокойствия и не заехать продавщице в голову кулаком.

Видимо, в моих глазах было что-то такое, что продавщица как-то
побледнела и даже уменьшилась в росте. Она просто смотрела на меня как
мышь на удава и молчала.
- Дед, а ну подожди, - сказал я, взяв деда за руку.
- Ты курица, тупая сколько стоит твое ведро, отвечай быстро и внятно,
что бы я не напрягал слух,- еле слышно, но очень понятно прошипел я.
- Э.... а...ну...я не знаю,- промямлила продавщица
- Я последний раз у тебя спрашиваю, сколько стоит ведро!?
- Наверное 50 гривен, - сказал продавщица.
Все это время, дед не понимающе смотрел то на меня, то на продавщицу.
Я кинул под ноги продавщице купюру, вытащил цветы и протянул их деду.
- На отец, бери, и иди поздравляй свою жену, - сказал я
Слезы, одна за одной, покатились по морщинистым щекам деда. Он мотал
головой и плакал, просто молча плакал...
У меня у самого слезы стояли в глазах.
Дед мотал головой в знак отказа, и второй рукой прикрывал свою
поломанную ветку.
- Хорошо, отец, пошли вместе, сказал я и взял деда под руку.
Я нес цветы, дед свою поломанную ветку, мы шли молча.
По дороге я потянул деда в гастроном.
Я купил торт, и бутылку красного вина.
И тут я вспомнил, что я не купил себе цветы.
- Отец, послушай меня внимательно. У меня есть деньги, для меня не
сыграют роль эти 50 гривен, а тебе с поломанной веткой идти к жене не
гоже, сегодня же восьмое марта, бери цветы, вино и торт и иди к ней,
поздравляй.
У деда хлынули слезы.... они текли по его щекам и падали на плащ, у него
задрожали губы.
Больше я на это смотреть не мог, у меня у самого слезы стояли в глазах.

Я буквально силой впихнул деду в руки цветы, торт и вино, развернулся, и
вытирая глаза сделал шаг к выходу.
- Мы...мы...45 лет вместе... она заболела.... я не мог, ее оставить сегодня без
подарка, - тихо сказал дед, спасибо тебе...
Я бежал, даже не понимая куда бегу. Слезы сами текли из моих глаз..."


Да-а-а... реально зацепило...
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
godzilla
сообщение 4.5.2007, 10:52
Сообщение #39


Главный инженер
*****

Группа: Пользователи
Сообщений: 2 836
0 0 Регистрация: 26.9.2006
Из: Manchester city
Пользователь №: 129
Спасибо сказали: раз(а)



Цитата(Carthman @ 2.5.2007, 11:47) *

Реально зацепило...


(IMG:style_emoticons/default/cray.gif)
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения
DimTT
сообщение 8.5.2007, 09:28
Сообщение #40


Главный инженер
*****

Группа: Модераторы
Сообщений: 3 188
0 0 Регистрация: 21.8.2006
Пользователь №: 40
Спасибо сказали: раз(а)



очередное творение MGmike эМГэМайк. Последний романтик. немного нецензурно, поэтому под катомПрикрепленный файл  Романтик.doc ( 50.5 килобайт ) Кол-во скачиваний: 730


и еще один про горб

Читать дальше...

Ночью он часто просыпался. Вскакивал с кровати и бежал в туалет, сшибая табурет во тьме и наскакивая на двери. Шишку набил себе. Ногу ушиб. Раза четыре он вскакивал только до полуночи. А сколько еще вставал после? Много.
Утром проснулся разбитый. Голова свинцом налилась. Под глазом фонарь, на лбу шишка. Спина болела пуще прежнего. Вот спина больше всего его и волновала. Шишка с фонарем – это полбеды. К таким пустякам он привык, а вот боль в спине его встревожила не на шутку. Он перевернулся на бок. Боль отступила, но появилось чувство, что как будто бы у него что-то там сместилось в бок. Он опять лег на спину. Боль вернулась. И что-то с бока вернулось на спину. Он несколько раз повторил эксперимент. Результат один. Что-то явно было за спиной такое, что причиняло боль, что двигалось вместе с ним, словно рюкзак на спине. Горб! Неужели у него вырос горб?! Он вскочил с кровати, на этот раз окончательно, и бросился в ванную, где имелось зеркало достаточных размеров, чтобы увидеть себя целиком.

Зажег свет, обнаружил себя в отражении, повернулся боком. Ничего. Спина, шея, голова - все как обычно. Ничего такого подозрительного нет. А ощущение есть!

Он взял с ванной полки маленькое зеркальце и через него стал глядеться в большое. Теперь он мог рассмотреть свою спину полностью со стороны. Спина как спина. Сутулая, немного шерстью покрылась, без мышц, к бокам с жиром. Позвонки вон торчат. Горба никакого нет.
«Ерунда какая», - решил он.
- Ерундистика полная, - громко сказал он своему отражению и принялся чистить зубы. Сзади что-то немного болталось в такт правой руки.
- А я говорю, это ерундистика! – еще громче сказал он. Улыбнулся. Потом стал умываться громко фыркая под струями холодной воды. Растерся полотенцем, пошел готовить завтрак.

На завтрак он изжарил себе два яйца, кусок «докторской» колбасы и половинку помидора. Хлеба нарезал, маслица соленого из холодильника вытащил. Кофе сварил. Поел с аппетитом, стараясь не совершать лишних телодвижений. Посуду помыл, вернулся в ванную, снова почистил зубы, выковыривая щеткой остатки белка и колбасы.

Время торопило. Скоро на работу. Он прошел в комнату, вернул на место табурет, сел на него и одел носки. Затем брюки, затем майку, рубашку. Рубашка оказалась мала. Вчера еще вполне свободно сидела, чуть не висела, а сейчас вот давит. Руки вытянул – кисти торчат. Соединил – треснуло в боку.

Тут уж он совершенно растерялся и даже струхнул. Ничего не видно, но ощущения есть, и рубашка мала. Рубашка это факт. Ощущения то ладно, черт с ними с ощущениями, мало ли что он мог вчера съесть или вдохнуть. А вот рубашка – это железный факт. А пиджак?
А что пиджак? Он скинул рубашку и на голое тело надел пиджак. Тот оказался мал. Кисти торчат, в боках трещит. Он побежал в ванную в зеркало посмотреться. Там опять ничего. Спина как спина. В пиджаке.
- Ерундистика! – крикнул он отражению.

Он скинул пиджак, одел снова рубашку, заправил ее в брюки, затем снова одел пиджак. Обулся в штиблеты, взял кейс, вышел на площадку. В лифте соседку встретил с верхнего этажа.
- Здрасьте, - поздоровался.
- Доброе утро! – улыбнулась соседка, - а что же это Вы, рюкзак под пиджак надели?
- Надел, - соврал он, - у него молния не работает, вот я и прикрыл его пиджаком, чтобы воров не смущать.
- А, понятно! – тут лифт приехал, и соседка вышла через двери, а он поехал обратно. К зеркалу.

Через полчаса опять вышел. Уже побежал на работу. Мимо садика детского бежал, дети ему через забор кричали:
- Горбун!
К остановке подбежал, гражданочка одна вперед его пропустила. А кто-то даже руку пытался подержать.
- Ах, оставьте меня, сам! – он в раздражении руку одернул.

На работе весь день только о нем все и думали. Все на него и смотрели на одного. Конечно, шушукались в полголоса.
- А у меня у родственника….
- Да что там говорить…
- Ох!
- Ах!
- Кто бы мог подумать.

«Уволиться?» - подумалось ему. Уже вечер. Он не спеша идет к автобусной остановке. В кейсе лежит батон хлеба и немного колбасы.
- Не нужно, - голос сзади.
Обернулся. Смотрит, бредет старик, словно из сказок. Весь в бороду завернутый, сверху шляпа с изломанными полями, на ногах лапти.
- Не надо увольняться, говорю. Привыкай мужчина горб носить.

Старик подошел ближе. А ведь и не борода вовсе, а просто кофта такая смешная с длинным волосом. И шляпа обычная и лапти - не лапти, а кроссовки стоптанные.
- И не старик я вовсе, - сказал старик и снял шляпу.
Теперь и он убедился – не старик. Ровесник его, а может, и младше на пару лет.

Они разговорились. Встали на обочине тротуара и долго говорили. После в магазин зашли, оттуда во двор, потом опять в магазин, оттуда поехали на такси в центр. Под утро стояли, держась друг за друга, и упершись лбами, говорили.

Домой он вернулся засветло. Спать уже было поздно. Он сразу в ванную пошел. Умылся холодной водой, пофыркал, но так: скорее для порядка. В зубах поковырялся щеткой. На спину посмотрел, кофе пошел пить.

В лифте опять соседку встретил.
- Добрый день! А вы все с рюкзаком ходите? – улыбнулась соседка.
- Ну да, - сказал он и кивнул в ее сторону подбородком вместо приветствия.

Лифт приехал, соседка вышла. Он вышел за ней. И не удержался, бросил вдогонку:
- А Вы, никак собачку завели? Вон, хвостик торчит.
- Ага, завела, вот только вчера купила на рынке.

«Чудеса!» - воскликнул он про себя. Настроение поднялось. А пиджак, черт с ним – новый купит.
- Горбун! Горбун! – кричали дети.
- Инвалиды, - улыбнулся он в ответ.

В автобусе руку подали. Он тоже помог одноногому мужчине внести сумку.

На работе шушукались, он тоже смотрел на всех изумленно. Бровями двигал и цокал вслед секретарше с вывернутыми коленями.

Вечером он довольный сидел дома. Смотрел телевизор, ужинал картошкой жареной.
Спать лег раньше обычного. До этого сутки не спал. Спина постепенно прошла. Он заснул на боку, и никуда не вставал этой ночью.


Сообщение отредактировал DimTT - 8.5.2007, 09:30
Пользователь в офлайнеКарточка пользователяОтправить личное сообщение
Вернуться в начало страницы
+Ответить с цитированием данного сообщения

8 страниц V < 1 2 3 4 > »   Все
Ответить в эту темуОткрыть новую тему
1 чел. читают эту тему (гостей: 1, скрытых пользователей: 0)
Пользователей: 0

 



- Текстовая версия Сейчас: 21.1.2018, 03:47